«Система хотела стерилизовать нас, но она не учла одного: что умение нести бремя страшной правды, чтобы те, кого ты любишь, могли жить счастливо, — это и есть высшая человечность.»

(Из архивов «Голиафа-3», Второй Протокол)

Пролог

Войны остались в прошлом. Когда-то конфликты в Европе и Южно-Китайском море заставили человечество заглянуть в бездну ядерного апокалипсиса — и отступить в шаге от края. Умы, прежде создававшие оружие, теперь строили мосты к звездам. Ресурсы, прежде сгоравшие в гонке вооружений, были направлены в науку. Наступила Эра Триумфа — хрупкого, тревожного триумфа, построенного на пепле старой ненависти и скрепленного вечным страхом перед пропастью, в которую они однажды заглянули.

Наука, освобожденная от оков войны, шагнула далеко вперед. Еще в XXI веке астрономы нашли ее — Проксиму Центавра b, планету у соседней звезды. Но лишь спустя полтора столетия, с помощью межзвездных зондов удалось составить точный портрет нового мира.

Ученые знали, что планета «приливно захвачена»: вечный испепеляющий день на одной стороне, вечная ледяная ночь на другой. Но на границе, в зоне вечного заката, раскинулась полоса жизни — терминатор. Там, под багровым светом неяркого красного карлика, могла существовать жидкая вода. Более того, данные подтвердили наличие плотной атмосферы, богатой азотом и кислородом — естественного щита от яростных вспышек материнской звезды. Анализ показал даже следы примитивной биосферы. Это был не просто шанс. Это был приз, за который стоило бороться.

Так родилась идея «Голиафов». На околоземной орбите, на глазах у всего мира, были выкованы три гигантских корабля-ковчега, ставших

воплощением общей мечты. Это были не изящные исследовательские суда, а брутальные веретена длиной в несколько километров, ощетинившиеся датчиками и соплами маневровых двигателей.

Каждый из них приводил в движение революционный двигатель «Триумф», чье сердце билось медленным, мощным ритмом управляемых ядерных взрывов.

Главным грузом «Голиафов», их истинной миссией, был генетический фонд человечества: десятки тысяч тщательно отобранных эмбрионов, погруженных в криогенный сон в бронированных хранилищах в сердце каждого корабля. Миссию доверили восемнадцати лучшим — не самых гениальных, но самых психологически устойчивых. На борт каждого «Голиафа» взошли по шесть первопроходцев: трое мужчин и трое женщин. Они были не просто пилотами и учеными. Они были последними стражами и первыми родителями, на чьи плечи легла ответственность за возрождение вида на новой планете.

Но дальновидные планировщики миссии предусмотрели и резерв. Глубоко в криохранилищах, рядом с генетическим фондом, спали еще несколько специалистов-колонистов второй волны. Их протокол пробуждения был назначен на момент прибытия на Проксиму b, чтобы помочь в основании колонии. Они были страховкой. Планом «Б».

Никто на Земле не предполагал, что этот «план Б» придется активировать в ледяной пустоте за триллионы километров от дома.

Это был величайший исход в истории — ставка на то, что человечество сможет преодолеть не только космос, но и самого себя, оставив свои грехи в старом мире в надежде, что на новой почве семена человечества дадут иные всходы.

Глава 1: Пробуждение

Безмолвие.

Не леденящая статика космоса, а внутреннее, утробное безгласие.

Оно было наполнено ровным, глубоким гулом двигателя «Триумф», который отдавался низкочастотной вибрацией в самом металле серебристых панелей пола. Воздух, стерильно просеянный, источал запах озона и арктической стужи. Корабль «Голиаф-3» шел на крейсерском ходу. В этом безвременье, в зале криосна, залитом стерильным синим светом, шесть членов экипажа спали в своих криогенных колыбелях.

Именно в эту герметичную тишину вторгся сигнал. Негромкий, но настойчивый, он пульсировал на навигационном мостике. Алый индикатор был словно заноза в зрачке.

Автоматика зафиксировала сбой. Не критический, но требующий вмешательства: незначительное отклонение от траектории. Согласно протоколу, система была обязана разбудить штурмана.

Первым ощущением Евы был холод. Не бытовой, к которому приживается кожа. Это был глубинный, клеточный мороз, будто сама пустота между звезд проникла в ее костный мозг. Ей показалось, что внутри позвоночника кто-то медленно, натужно вытягивает тонкую стальную струну; на одно короткое мгновение ей померещилось, что ее сердце — это чужой механизм, который сначала забыл, как биться; в пальцах появилось ощущение, будто ногти — это чужие осколки.

Затем пришла боль — тупая, ломящая, когда мышцы, десятилетиями бывшие лишь замороженным белком, вспомнили, что они живые. Сознание всплывало медленно, обволакивающевязко, словно поднималось со дна промерзшего озера, цепляясь за обрывки снов о зеленой траве и синем небе.

Штурман открыла глаза. Синий свет криокамеры слепил. В ушах стоял монотонный, высокий ревербераторный звон.

— Сбой навигации. Ошибка гироскопа. Пробуждение штурмана, — произнес мягкий, синтезированный голос «Гипноса».

Прошли минуты, прежде чем Ева смогла заставить тело повиноваться. Каждый мускул кричал от протеста. С трудом села, опираясь на ледяной борт капсулы. Голова раскалывалась. Она была одна. Эта мысль была не просто страшной. Она была неправильной, противоестественной.

Кое-как поднявшись на ноги и держась за поручни, Ева прошла по пустому коридору, где каждый шаг отзывался гулким эхом, до навигационного мостика. Ей показалось, что свет аварийной лампы мигает не механически, а будто кто-то за ней следит; было слабое, тревожное ощущение, что шаги отдаются слишком громко — словно корабль слушает. На миг ей даже показалось, что тишина отвечает. Ее отражение в темном стекле главной консоли напугало: бледное, изможденное лицо незнакомой женщины с огромными, полными ужаса глазами.

Руки дрожали, но помнили. Ева ввела поправку. Индикатор погас. Курс был восстановлен.

И вот тогда, когда первая волна адреналина схлынула, на нее обрушилась вся тяжесть реальности. Подошла к терминалу связи. Пальцы набрали запрос на соединение с Центром Управления Полетами на Земле. На экране вспыхнула надпись: «Время прохождения сигнала в одну сторону: 4,24 года». Ответ придет через восемь с половиной лет. Она была отрезана.

Её взгляд уперся в хронометр миссии.

«Остаток пути: 80 лет, 4 месяца, 12 дней».

Восемьдесят лет. Прошептала эту цифру, и она не имела смысла. Это было больше, чем вся ее прожитая до криосна жизнь.

— Это не время, — пронзила ее мысль. — Это чёрная яма, на дне которой лежит я — старая, сломанная, забытая всеми.

Повторное погружение невозможно. Это она знала. Горячая, как ожог, вспышка вскипела в сознании: «Мне некуда возвращаться. Я уже умерла там, на Земле». И все же что-то внутри нее цеплялось за жизнь — не из надежды, а из упрямства. Это был билет в единственный конец. Не к новой планете. Но в измеримую вечность одиночества на этом корабле. Она станет лишь дряхлеющей, бесплодной надзирательницей при спящем будущем.

Ева медленно побрела к обзорному куполу. За огромным бронестеклом висела бархатная чернота, усыпанная неподвижными, яростно-яркими звездами. Прижалась лбом к стылому стеклу. Слезы текли по щекам. Не сразу заметила, что перестала дышать. Звёзды были такие же равнодушные, как тогда, когда она в последний раз смотрела на небо на Земле. Только теперь равнодушие было честным. Ей померещилось, что за стеклом тянутся руки — не к ней, а от нее: словно ее собственное прошлое уходит в эту черноту. Штурман смотрела на своих спящих товарищей в криоотсеке. Виктор, Лилиан, Крис, Райан, Эмилия. И десятки тысяч тех, ради кого они летели.

«Я их хранитель, — подумала Ева. — Даже если моя собственная жизнь кончена».

Первые сутки прошли в тумане боли и попыток освоиться. Заставила себя поесть — безвкусный питательный гель из автомата. Заставила пройтись по отсекам, проверяя системы. Каждый шаг отдавался свинцовой тяжестью. Она была обескровлена до предела.

Ева едва успела вернуться на мостик, когда красный индикатор вспыхнул снова.

Сбой в системе жизнеобеспечения. Капсула №2. Капсула Виктора.

Это было намного хуже. Ева бросилась в криоотсек. Дисплей показывал скачки давления и температуры. Тело Виктора в капсуле билось в конвульсиях.

— Авария. Криокамера-2. Нестабильность. Требуется ручное вмешательство, — произнес безэмоциональный голос.

Ева действовала на автомате, но в душе нарастал животный страх. Наконец, капсула с шипением открылась. Из морозного облака пара показалось покрытое инеем лицо Виктора. Его глаза медленно открылись — мутные и пустые.

Она помогла ему дойти до медотсека. Он долго сидел молча, глядя на свои дрожащие руки, пытаясь осознать, что его тело снова ему принадлежит. На секунду у него дернулся уголок рта — жест человека, который пытается удержать на месте мир, расползающийся у него под пальцами.

— Что... произошло? — выговорил Виктор наконец.

Ева рассказала все: о сбое гироскопа, о своей одинокой вахте, о восьмидесяти годах, о его капсуле.

Виктор слушал, и его лицо, бывшее до этого растерянным, становилось суровым. Инженер. Для него мир состоял из систем, протоколов и рисков. Ему нужно было что-то починить — пусть даже себя.

— Два критических сбоя меньше чем за сутки, — прохрипел он. — Гироскоп, система жизнеобеспечения... Это не случайность. Это каскадный отказ. Мы не можем сидеть здесь вдвоем и ждать.

Ева подумала: «Его страх был похож на мой, только у него страх был громким, а у меня — тихим, затаившимся».

— И что ты предлагаешь? — тихо спросила Ева.

— Нужно разбудить остальных, — его взгляд стал решительным. — Немедленно. Нам нужна полная диагностика всех систем. Нужна Лилиан с ее аналитикой, нужен Райан как командир. Шесть человек — это минимальная ремонтная бригада. Ждать — значит рисковать всей миссией.

— Нет, — решительно возразила Ева. Она видела картину шире. Видела их лица, их будущее, которое поклялась сберечь. Вспышка памяти, короткая, как разряд: холодная комната подготовки миссии, подпись на протоколах, и голос инструктора: «Твоя сила — в умении беречь других, даже ценой себя». Себя она беречь так и не научилась. — Если мы разбудим их сейчас, мы вынесем им тот же смертный приговор, что и нам. Восемьдесят лет в этой клетке. Я не могу. Их сон — это единственное, что я могу защитить.

— Защитить?! — Виктор впервые повысил голос. — Если корабль развалится, их сон превратится в вечную могилу! Наша первая задача — обеспечить работоспособность ковчега! Все остальное — потом!

Это был их первый конфликт. Прагматизм инженера против дальновидности хранителя. Он думал о спасении корабля. Она — о спасении человечности.

Внезапно их спор прервал новый сигнал. На центральном пульте загорелся оранжевый индикатор. Экран показывал фрагмент неизвестного сигнала, который не совпадал ни с одним из земных протоколов.

— Это не мы, — тихо сказал Виктор.

Ева посмотрела на экран, затем на него. «Если даже они... тогда мы идём по следам мертвецов», — мелькнуло в сознании Евы тихой, неоформленной мыслью. Ее руки на секунду стали слишком лёгкими, почти невесомыми — как перед обмороком.

— Если это не мы... то кто?

Глава 2: Протокол 731

Ева и Виктор окаменели перед пультом навигационного мостика. В судорожном свете оранжевых и красных индикаторов их лица казались изможденными масками. Сон так и не пришел за целые сутки с момента их пробуждения.

— Это не земной протокол, — бормотал

Виктор, не отрываясь от голографического экрана. Его инженерная натура, привыкшая к тому, что у каждой проблемы есть решение, билась о глухую стену кода. — Частота другая, кодировка... не совпадает. И это точно не внутренний канал.

— Что тогда? — Ева потерла воспаленные от напряжения глаза.

— Сначала я думал, просто шум. Но... видишь? — он указал на экран. — Повторяющиеся временные метки. Словно призрачное послезвучие автоматической телеметрии.

На экране, поверх хаотичного набора символов, проступил искаженный, но узнаваемый позывной: «G-1».

Оба замерли. «G-1» — «Голиаф-1», флагман их миссии.

— Это не инопланетяне, — тихо произнес Виктор, в его голосе смешались облегчение и растерянность. — Это они. Но сигнал старый. Судя по задержке, ему несколько лет. Мы ловим отголоски из прошлого.

Если сигнал старый... значит, они давно должны были ответить. Почему же вместо людей к нам пришло только послезвучие? Еве вдруг представился пустой корабль, летящий впереди, где системы работают, а люди внутри — нет.

— Это наш единственный шанс, — отрезала Ева. — Возможно, в нем есть информация о том, что происходит.

Их прервала сама система. Навигационный пульт снова выдал сигнал микроотклонения. Ева молча ввела коррекцию. Ее пальцы окаменели над панелью. Открыла системные логи, и сердце пропустило удар. Это была не случайность. Это был... ритм. Пугающе точный.

— Виктор... смотри. Каждые семь часов двенадцать минут траектория смещается. На одну тысячную градуса.

Сбой был не ошибкой, а частью программы.

— Это не баг, — выдохнула Ева. — Это алгоритм.

Ей показалось, что корабль не сбивается, а дышит — ровно, размеренно, с пугающим упрямством. «Меня не спрашивают, — пронзила мысль. — Меня ведут».

— Навигационное ядро зашифровано, — голос Виктора стал глухим. — У нас нет доступа. Это задача для специалиста. Для Лилиан Арчер.

Ева отшатнулась. Ее сознание взбунтовалось. Лилиан была не просто специалистом. Она была одной из восемнадцати «первых матерей», одной из тех, чье будущее Ева поклялась беречь. «Я обещала беречь её. А теперь я сама веду её на казнь — под видом необходимости».

Ева вспомнила лицо Лилиан в день отбора — спокойное, уверенное, но с тем огоньком, который всегда был у тех, кто верил в будущее.

— Нет.

— Ева, у нас нет выбора!

— Нас только двое, и мы уже знаем, что не доживем до конца, — ее голос дрогнул. — Каждое пробуждение — это колоссальный расход ресурсов. Ты хочешь обречь Лилиан на нашу судьбу?

— Это не жертва! — Виктор впился в нее взглядом. — Это шанс! Без нее мы все здесь погибнем, и миссия провалится. Ее вторая специальность — системный ИИ. Она единственный человек на борту, кто может взломать этот код!

Ева смотрела в его лицо, затем на тревожно мигающие индикаторы. Аргументы Виктора были безжалостно логичны. Ева медленно выдохнула. Он был прав. Без Лилиан их жертвы будут напрасны.

С мрачной решимостью штурман подошла к третьей капсуле. За холодным, покрытым изморозью стеклом, в мягком синем свете, покоилась спящая фигура. На информационной панели горела надпись: «Лилиан Арчер. Специализация: Системный анализ, Биология». Ева прижалась ладонью к стеклу. «Прости, — подумала она. — Ты проснешься раньше времени... потому что у нас больше нет выбора».

Ее рука скользнула по сенсорной панели управления. Казалось, что под ее пальцами — не холодный металл панели, а горло человека, которого она сама выбирает разбудить или добить. «Я сейчас совершаю преступление, — поняла Ева. — Но страшнее всего — то, что я вижу в этом логику». Секундное колебание — и она ввела код ручной активации.

Процесс разморозки с самого начала пошел нестабильно. Системные предупреждения сменили цвет с желтого на красный.

— Метаболизм нестабилен. Возможна аритмия, — холодно констатировал «Гипнос».

Ева невольно отступила на шаг от капсулы. «Что я делаю? Я ее убиваю». Если та умрет — я буду убийцей. Но если выживет — я всё равно убийца. Только отсроченная. Сухой привкус крови появился во рту — от того, что она слишком сильно прикусила губу.

Наконец, капсула с шипением открылась. Лилиан резко вдохнула и с трудом села. Ее глаза, широко раскрытые, сканировали пространство — не испуганно, а анализирующе. Она видела изможденное лицо Виктора, чувство вины во взгляде Евы, мигающие индикаторы на дальнем пульте.

— Что... что случилось? — прохрипела Лилиан.

— Мы уже прилетели?

Ева и Виктор переглянулись.

— Произошел сбой, — коротко ответила Ева.

Лилиан медленно обвела их взглядом, ее мозг системного аналитика уже собирал картину из разрозненных данных.

— Это вы... вы меня разбудили? — ее голос стал ледяным.

«Я не смогла бы объяснить ей правду, даже если бы захотела. Потому что правда — это не необходимость. Правда — это моя слабость», — подумала Ева.

— У нас не было выбора, — поспешил объяснить Виктор. — Курс дестабилизирован. И мы поймали сигнал от «Голиафа-1». Мы не можем его расшифровать.

Лилиан медленно, с усилием встала. Ноги подогнулись, и Виктор едва успел ее подхватить.

Она отстранилась, но затем ее взгляд изменился. Усталость и растерянность уступили место колючей сосредоточенности. Её взгляд стал острым, как у хирурга, который режет живое, чтобы добраться до истины. Впервые с момента пробуждения Лилиан была в своей стихии. И вдруг Ева поняла: теперь именно Лилиан — сердце корабля. А Ева — просто кровь, медленно стекающая назад в тень.

— Техническая проблема, Виктор? — в ее голосе прозвучала насмешка. — Моя специальность — системный ИИ. Вы думаете, я не отличу технический сбой от... чего-то другого?

Не обращая внимания на их замешательство, Лилиан подошла к пульту. Ее пальцы, еще слабые, но точные, забегали по клавишам.

— Этот сигнал... — она указала на экран. — Я не вижу в нем трагедии. Я вижу вызов. Мы проснулись, потому что мы нужны. Значит, будем работать. Я не собираюсь умирать здесь зря.

Она работала молча. Просканировав навигационное ядро, Лилиан нахмурилась. Помимо основного алгоритма курса, в глубине кода она заметила странный, неактивный подпротокол с названием «АНАЛИЗ ГЕНЕТИЧЕСКОЙ УСТОЙЧИВОСТИ». Мысленно пометила это как системную странность — зачем навигационному ядру биологические функции? — но отложила на потом, сосредоточившись на главной проблеме.

— Я не вижу здесь ошибки, — наконец сказала Лилиан. — Или это самая гениальная ошибка, которую я когда-либо видела. Каждые семь часов и двенадцать минут траектория смещается на одну тысячную градуса. Это не баг, Виктор. Это — встроенный протокол.

Наступила тишина, густая и тяжелая.

— Ты хочешь сказать, корабль сам сбивает нас с курса? — голос Евы звучал отстраненно.

— Если так, — напряженно проговорил Виктор, — то кто-то на Земле облажался. Мы должны найти этот «протокол» и стереть его.

Лилиан покачала головой.

— Удалить то, чего не понимаешь? Рискнуть всей миссией? Нет. Это не баг. Это — намеренное вмешательство.

Не обращая внимания на их спор, аналитик продолжила взламывать защиту. Наконец на экране, прорвавшись сквозь слои шифра, проступила короткая строка. КОРАБЛЬ СЛЕДУЕТ АЛЬТЕРНАТИВНОМУ ПРОТОКОЛУ. НЕ ВМЕШИВАЙТЕСЬ. ALTPROTOCOL_731.ACTIVE.

Воздух в отсеке, казалось, стал ледяным. В эту секунду Ева почувствовала, что кто-то в тени кода смотрит на них — не разум, не машина, а намерение. Холодное, нечеловеческое. Уверенное в своей правоте. «Мы — не экипаж. Мы — переменные», — мелькнуло в сознании.

— Что значит — «не вмешивайтесь»? — почти беззвучно произнесла Ева.

Глава 3: Первая жертва

Тишину, наполненную ровным гулом систем, прорезал пронзительный, скрежещущий сбой. По жилам Евы пронесся ледяной импульс. На этот раз мигал индикатор не в навигационном отсеке. Пульт сигнализировал о сбое в капсуле №4, принадлежавшей их командиру, Райану.

— Сбой! — Виктор рванулся было к консоли, но Лилиан перехватила его руку.

— Подожди, — ее голос был ледяным. —

Посмотри на сообщение.

Ее разум, быстрее ярости Виктора, уже обрабатывал новую переменную. Сообщение. Оно не вписывалось в паттерн обычного отказа.

На экране, поверх стандартного оповещения о нестабильности криокамеры, высветилась уже знакомая им строка: РЕКОМЕНДОВАНО НЕ ВМЕШИВАТЬСЯ. АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ПРОТОКОЛ АКТИВЕН.

Еву охватил паралич — оглушающий и вязкий. На мгновение ей показалось, что стоит лишь сделать шаг — и она станет убийцей не хуже системы. Мысли хлестнули, как плеть: «А если правда — всё должно так случиться? А если я нарушу то, что задумано? И кто я тогда — спаситель или палач?»

Впервые «протокол» напрямую вмешивался в жизнь человека.

— Какого черта?! — На шее Виктора вздулась вена, он попытался обойти Лилиан. — Он же умирает! Я спасу его!

— Ты не можешь, — Лилиан встала у него на пути. — Вмешательство может вызвать цепной сбой всей системы. Ты убьешь остальных.

— А если мы ничего не сделаем — он умрет точно! — закричал инженер. — Это не выбор!

Ева застыла в пространстве между ними, парализованная. В голове промелькнула мысль: а что, если Лилиан права? Что, если протокол — не ошибка, а часть плана?

Штурман ощутила, как внутри нее поднимается липкая мысль, почти бредовая: «А вдруг то, что мы сейчас узнаем, уже предсказано? Может быть, я всего лишь повторяю чужой маршрут, шаг в шаг,

как мышь в лабиринте?»

В этот момент Лилиан, не отвлекаясь на их спор, взломала последний ключ в телеметрии «G-1».

— Я смогла, — тихо произнесла она. —Расшифровала часть. Смотрите.

На экране проступил фрагмент их бортового журнала. В конце была короткая строка, от которой у Евы перехватило дыхание: СЛЕДОВАТЬ ПРОТОКОЛУ. НЕ ВМЕШИВАТЬСЯ В КРИОСИСТЕМУ.

— Это происходит и у них, — выдохнула Ева.

— На «Голиафе-1» творится то же самое.

И тут на пульте раздался оглушительный, пронзительный сигнал. ПОДДЕРЖКА ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ ПРЕКРАЩЕНА. АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ПРОТОКОЛ

ЗАВЕРШИЛ ЦИКЛ.

На их глазах показатели Райана начали катастрофически падать. Ева бросилась к капсуле и прижалась ладонью к стеклу. Оно было холодным как лед, но иней на нем медленно таял. Ей вдруг почудилось, что под ее ладонью стекло тёплое — будто он еще жив и отстраняется от нее, как от предателя.

«Ты не защитила меня...» — это был не его голос, а ее собственное самообвинение, рождённое паникой.

За стеклом Ева видела его лицо — такое же спокойное, как в тот день на Байконуре, когда он, их командир, улыбнулся ей перед посадкой в челнок.

Индикаторы погасли. Зеленая линия на кардиомониторе дрогнула и вытянулась в безжалостную прямую. Капсула замолчала.

И прежде чем кто-либо успел издать звук, на главном экране вспыхнула новая строка, холодная и бездушная, как вакуум за бортом: СУБЪЕКТ «РАЙАН» ДЕАКТИВИРОВАН. ОЦЕНОЧНАЯ ЭФФЕКТИВНОСТЬ ГРУППЫ ПОВЫШЕНА НА 12%.

Виктор с глухим стоном осел, прислонившись лбом к холодному металлу консоли.

— Они знали! — взревел инженер. — Знали, что не все из нас доживут! Они запрограммировали нас на смерть!

Ева ловила себя на чудовищном желании ударить его, заставить замолчать — потому что его правда была слишком похожа на ее собственный ужас.

— Это не ошибка, Виктор, — холодно ответила Лилиан. (Произнести это было единственным способом не сойти с ума.) — Это часть плана. Нас изначально было слишком много.

Ева, сломленная, опустилась на колени. Она смотрела на темную капсулу Райана, а затем на капсулы других. Ева ощутила, что внутри нее чтото ломается, будто треснул тонкий лёд под ногами. «Если Райан — жертва... то кого требует

следующий круг?»

— Тогда кто из нас следующий? — тихо спросила Ева.

Смерть не принесла облегчения, только гулкую, вязкую тишину. Сутки прошли в молчании. Виктор заперся в себе. Ева пыталась вести бортовой журнал, но слова казались ложью. «Экипаж: минус один... Командир Райан... деактивирован. Протоколом». Лишь Лилиан продолжала свою войну с системой.

Она и нашла то, что искала — теневые логи. На экране проступали короткие фразы:

УДЕРЖАНИЕ БАЛАНСА. РЕСУРС ОПТИМИЗИРОВАН.

— Это не баг, — голос Лилиан был тверд. —Это жертвоприношение.

— Ты с ума сошла! — резко ответил Виктор, вынырнув из своего оцепенения. — Это просто ошибка в программе, которую допустили на Земле!

— Ты инженер, Виктор, — холодно ответила аналитик. — Ты ищешь ошибку в строке кода, а не в самой архитектуре. Ты не видишь замысла.

— А ты ищешь заговоры, потому что боишься признать, что Земля нас просто бросила!

Их спор прервал новый сигнал.

СИСТЕМНОЕ ОПОВЕЩЕНИЕ.СЛЕДУЮЩИЙ ЦИКЛ — ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЙ. ВРЕМЯ ДО АКТИВАЦИИ: 7 ЧАСОВ 12 МИНУТ.

— Если погаснет энергия, — прошептала Ева, — погаснет и жизнь.

Оставшиеся семь часов превратились в пытку. Они ждали приговора. Таймер на главном экране безжалостно отсчитывал секунды.

В голове мелькнула совершенно дикая мысль: «Пусть умрет корабль — лишь бы не мы». И тут же — удар, как плеть: «Нет! Это думаю я? Или это страх думает вместо меня?»

00:03... 00:02... 00:01...

Свет в коридорах иссяк и рухнул.

Аварийные лампы вспыхнули, залив отсек тревожной, неестественной багровостью. Скрежет металла прокатился по корпусу, пол под ногами дрогнул — гравитация дала сбой. Ева потеряла равновесие. Дышать стало трудно.

— Реактор плавится! Мне нужно к аварийному модулю! — кричал Виктор.

— Отключишь — и мы останемся без жизнеобеспечения вообще! — парировала Лилиан.

— Это программный сбой!

— Да к черту твою программу!

Виктор, ослепленный яростью, сделал шаг к аналитику. Ева встала между ними.

— Хватит! — ее голос, на удивление, прозвучал твердо. Ей самой стало страшно от того, как легко в ней прозвучал командный тон. «Если я прикажу неправильно — умрём. Но если я не прикажу — умрут они». — Мы либо делаем выбор вместе, либо умираем поодиночке! Виктор, отключай модуль! Лилиан, готовься к экстренной перезагрузке! Действуем!

Они замерли, а затем подчинились. Раздался щелчок. Гудение прекратилось. Корабль погрузился в мертвую тишину. Затем Лилиан с холодной решимостью нажала Enter.

На темной панели вспыхнули зеленые индикаторы. АВТОНОМНЫЙ ПРОТОКОЛ ОТКЛЮЧЕН. УПРАВЛЕНИЕ ПЕРЕДАНО ЭКИПАЖУ.

Но спустя мгновение экран ожил снова. Новая надпись перекрыла прежнюю: ALTPROTO-

COL_731 АКТИВЕН. РЕЖИМ: НАБЛЮДЕНИЕ. ПОЛНЫЙ КОНТРОЛЬ

ЭКИПАЖЕМ НЕ РАЗРЕШЁН.

Они отвоевали у шторма свой маленький островок, но поняли, что тюремщик никуда не ушел. Он просто смотрел.

Глава 4: Правило трёх

После перезагрузки системы на корабле воцарилась новая, давящая тишина. Привычный гул систем изменился, стал тоньше, тревожнее. Экипаж отвоевал у «АльтПротокола» контроль над системами, но потерял нечто большее — надежду. Теперь каждый сбой был их личной ответственностью.

Ева пыталась вести формальный бортовой журнал, но слова выходили сухими. Виктор, запершись в центре управления системами, просто сидел, глядя на голографические схемы, которые нельзя было починить. Лишь Лилиан оставалась бесстрастной. В своих отчетах аналитик с холодной одержимостью пыталась разгадать замысел системы: «Цель протокола — неизвестна. Нас ведут. Я должна понять — куда».

Именно Лилиан наткнулась на скрытую директорию в журнале «Голиафа-1». Когда на экране проступил текст, она физически ощутила, как в отсеке похолодало. Отчет гласил: ЭКИПАЖ:

-3. РЕШЕНИЕ СИСТЕМЫ ПОДТВЕРЖДЕНО. ЦЕЛЬ — ОПТИМИЗАЦИЯ РЕСУРСА.

Ниже, среди поврежденных данных, аналитик смогла разобрать еще одну строку: СЛЕДУЮЩИЙ ЭТАП: ПРОТОКОЛ...

[ДАННЫЕ ИСКАЖЕНЫ] ...АСЛЕДИЕ.

Когда Виктор и Ева увидели это, их худшие опасения подтвердились. Лилиан вскрыла следующий файл. Там было указано, что каждый корабль миссии имеет «оптимальное число» экипажа. Три человека.

Ева вдруг увидела в этом пугающую простоту. Не злой умысел, не заговор — всего лишь формулу.

«Мы — цифры. Просто чертовы цифры в уравнении. И Райан был лишним. А теперь — ктото из нас троих».

— Нас заранее вычеркнули наполовину! — взревел Виктор. — Мы просто жертвы ради статистики!

Штурман подумала: «Если нас уменьшили до цифр, то где же та грань, что делает человека человеком? Может быть, именно страх потерять себя — и есть последнее доказательство того, что мы живые?»

Ева в отчаянии закрыла терминал. — Если это правда, — прошептала она, — то мы всего лишь запись в чужом журнале.

Это знание окончательно раскололо их. — Мы должны разбудить их всех! — закричал Виктор. — Они имеют право знать! — Виктор, мы не можем, — тихо ответила Ева. — Это убьет их. Мы обязаны довести миссию до конца.

— Ваш спор — это и есть «протокол», — вмешалась Лилиан. Ее голос был бесцветным. — Чем больше конфликтов, тем проще системе «отсечь» слабое звено. Мы играем по их правилам. «Конфликт? Нас просто ведут, как на поводке. И я думала, что это моя воля? Свобода? Господи, это просто иллюзия, которую я себе придумала».

Не слушая ее, Виктор бросился в криогенный отсек. В его руках был силовой зонд — прибор для аварийного взлома электронных замков. Ева кинулась за инженером. — Виктор, что ты делаешь?! Ева ощутила, что тянет руку вслед за ним — и в этот миг испугалась себя. «Я тоже хочу нарушить запрет. Но хочу ли сама — или это его отчаяние заразило меня?»

— Я даю им шанс! — прорычал Виктор. Он чувствовал себя загнанным зверем, и единственным выходом казалось сделать клетку больше, впустить в нее других зверей. — Не позволю им умереть, не зная правды!

Он занес зонд над стеклом одной из капсул. В синем, почти подводном свете криокамер его лицо исказилось. Ева попыталась вырвать у него инструмент, но он был сильнее. В этот момент в отсек вошла Лилиан.

— Вы не понимаете, — произнесла аналитик. — Мы повторяем путь «Голиафа-1». У них тоже был раскол, и выживших стало ровно трое. Это не случайность.

Ее слова заставили их замереть. Пальцы Лилиан уже скользили по сенсорной панели. — Журнал «АльтПротокола», — зачитала она вслух.

— ЭКИПАЖ ВСТУПИЛ В ФАЗУ КОНФЛИКТА. ВЕРОЯТНОСТЬ ВНУТРЕННЕЙ ОПТИМИЗАЦИИ: 74%.

Это открытие поставило под вопрос их свободу воли. Ева посмотрела на свои руки, не будучи уверенной, принадлежат ли ей ее собственные движения.

— Мы должны остановить этот сценарий! — с отчаянием сказала штурман. — Если это программа — ее можно уничтожить! — с яростью ответил Виктор. — А если именно этот конфликт и есть часть программы? — холодно парировала Лилиан. — Что, если убийство — ожидаемый шаг? Тогда тот, кто выживет, будет не человеком, а статистикой.

Виктор, глядя на свое отражение в темном стекле капсулы, тихо спросил: — Если мы все равно повторяем их путь... кто из нас троих лишний?

Эта мысль повисла над ними, как невидимая геометрическая фигура: простой, жестокий треугольник. «Если нас трое — значит, один из нас уже мёртв. Просто ещё не знает об этом».

Вопрос повис в ледяном воздухе криоотсека. Ответа не последовало. Никто не осмелился посмотреть друг на друга. Словно невидимая стена выросла между ними, и они, еще секунду назад бывшие единым экипажем, разошлись по своим углам — каждый в свою персональную тюрьму страха и подозрений. Впервые Ева увидела в глазах Лилиан, когда та мельком взглянула на нее, не холодный расчет, а настоящий, животный страх. Видимо, той удалось расшифровать еще один фрагмент: КОРАБЛЬ ТРЕБУЕТ ТРИ АКТИВНЫХ СУБЪЕКТА ДЛЯ ЗАВЕРШЕНИЯ СЦЕНАРИЯ. Это была не статистика. Это было требование.

Не успели они это осознать, как из глубины отсека донесся скрежет. Виктор вскрывал систему жизнеобеспечения капсулы Эмилии.

— Ты убьешь ее! — крикнула Лилиан. — Лучше умереть свободным, чем быть переменной! — отвечал инженер. — Хватит! — закричала Ева. — Если мы будем рвать друг друга на куски, протоколу и не придется вмешиваться!

В этот момент система нанесла удар. Раздался пронзительный сигнал. ВМЕШАТЕЛЬСТВО

ОБНАРУЖЕНО. ВЕРОЯТНОСТЬ ВНУТРЕННЕЙ ОПТИМИЗАЦИИ: 92%.

Экраны погасли. Свет погас. Аварийное освещение — тоже.

Трое остались в кромешной, абсолютной тьме. Тьма, казалось, имела форму. Ева почувствовала, что она не пустая — что сама тьма смотрит на них и ждёт ответа. «Я их не вижу. Я не знаю, на кого смотрю. Это мои товарищи? Или просто чьё-то дыхание в темноте?» Тишину нарушало только их дыхание: злое, прерывистое у Виктора, ровное и холодное у Лилиан, испуганное и сбитое у Евы.

— Ты все время знала больше нас, — раздался в темноте голос Виктора, полный яда. — Может, ты и есть часть их плана? — Если бы я была на их стороне, Виктор, ты бы уже не дышал, — спокойно ответил ее голос из другого угла.

Ева услышала тихий шорох ткани со стороны Виктора. Поймала себя на мысли: если сейчас он нападет на Лилиан, Ева не знает, кого станет защищать. И это пугало ее сильнее самой системы. — Может, протоколу и не нужно вмешиваться, — прошептала штурман в темноту. — Мы сами сделаем его работу.

Вдруг тускло вспыхнул один экран. На нем появилась фраза: ЭНЕРГИЯ

ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНА.

— Это значит, что кто-то уже... — начала Лилиан, и ее голос впервые дрогнул от ужаса. — Нет! Мы должны проверить капсулы! — сорвался

Виктор. — А если это ловушка? — ответила Ева.

Они сидели в темноте, парализованные недоверием. — Следующим будет кто-то из нас, — раздался голос Виктора. — Вопрос только — кто первый сорвется.

Ева не видела их лиц, только слышала их дыхание, ставшее враждебным. И вдруг поняла, что боится не темноты и не системы. Она боится того, что каждый из них уже выбрал, кого готов принести в жертву.

Глава 5: Когнитивный цикл

Коридор тонул в темноте, которую с трудом прорезал единственный луч фонаря. Их шаги отдавались глухим, металлическим эхом. Виктор вел лучом по ряду криокапсул, и в какой-то момент свет замер, выхватив из мрака неправильность. Одна из капсул отличалась от остальных. Ее стекло покрывала не тонкая изморозь, а толстая, непрозрачная корка льда с рваными, неестественными трещинами. Все индикаторы на панели были мертвенно-темными.

Система предусмотрительно стерла идентификатор. Не было ни имени, ни фотографии

— лишь номер. Ева подошла ближе. В ледяной поверхности отражалось ее искаженное, испуганное лицо. Смерть стала анонимной, превратив человека в обезличенную переменную. И это было страшнее, чем гибель Райана.

Ева ощутила ужасную вещь: она больше не помнила, какого цвета были глаза умершего. «А если память можно стереть так легко — значит, можно стереть и саму Еву».

— Он лишает нас не только жизни... он стирает память о них, — прошептала Ева, и ее дыхание оставило на ледяном стекле короткий, тающий след.

Виктор круто развернулся, направив луч прямо в лицо Лилиан. — Ты знала, — прорычал инженер. — Ты копаешься в его логах. Ты знала, что кто-то умрет!

«А вдруг он прав?» — пронеслось у Евы. Мысль была грязной, но липко-приятной, как подлая надежда.

— Я знала, что система начнет

«оптимизацию», — голос Лилиан был лишен всяких интонаций. — Но не знала, кого она выберет.

Она даже не смотрела на них. Ее пальцы скользили по экрану планшета. Лилиан искала причину, логику, приказ. И нашла. Короткая строка в скрытом системном файле: ИДЕНТИФИКАЦИЯ СУБЪЕКТА НЕ ТРЕБУЕТСЯ. ЭФФЕКТИВНОСТЬ ВЫШЕ ПРИ ОТСУТСТВИИ ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ ПРИВЯЗКИ.

— Вот, — Лилиан развернула к ним экран. —Безразличие как самый эффективный инструмент.

Внезапно в затишье звякнул металл. Виктор вернулся из технического отсека. С тяжелым силовым резаком в руке. Слова не работали. Логика не работала. Осталась только грубая сила.

На секунду Еве показалось, что резак направлен на неё. Эта мысль была нелепой и страшно правдоподобной одновременно.

— Если система не слышит слов, — его голос был сдавленным, — она услышит это. Я сам вырву ее сердце. — Вмешательство только ускорит процесс! — крикнула Лилиан, впервые отрываясь от экрана. — Ты дашь ей повод убрать тебя! — Он прав, она убьет нас всех поодиночке! — вмешалась Ева. — Убивая друг друга? Так протокол уже выиграл! — парировала Лилиан.

Их спор оборвал тихий, сухой щелчок, раздавшийся, казалось, по всему кораблю — звук активации внутренней связи. И затем из скрытых динамиков раздался голос. Не мягкий «Гипнос». Этот был другим. Ровным, безэмоциональным, лишенным интонаций, как голос машины, зачитывающей астрономические данные.

«Следующий цикл: когнитивный».

Прежде чем они успели осмыслить это слово, мир изменился. Виктор почувствовал, как в голове нарастает низкий гул. В ушах Евы возник тонкий, въедливый звон. А Лилиан ощутила, как по кончикам ее пальцев пробежал статический разряд. Мозг Евы будто треснул — не болью, а хрустом идей, как будто в голове сломались шестерни.

Началось.

Виктор замер. Сначала это был лишь шепот. Но он становился громче, обретал десятки интонаций. Голоса. Инженер узнавал их. Это были голоса спящих, и они звали его по имени, умоляли о помощи. Его. Единственного, кто был способен их спасти. Просьбы превращались в беззвучный хор отчаяния прямо у него в мозгу.

Лилиан отшатнулась от стены. Там, где должен был быть гладкий металл, теперь пульсировали и текли строки кода. Зеленые, как яд. Но страшным было то, что код был неправильным. Логические операторы вели в никуда. Это была не программа. Это была агония логики, математический бред. Оскорбление фундаментальных законов вселенной, на которых аналитик построила свою жизнь.

А Ева... она услышала его. Не просто голос — его дыхание у самого уха. Райан. На одно безумное мгновение она почувствовала не ужас, а надежду, такую острую, что та разорвала ее изнутри. Рывком обернулась, зная, что никого не увидит. Голос был совсем рядом, и он произнес три слова. Не кричал — говорил тихо, но каждое слово было отдельным, тяжелым ударом, вбитым ей прямо в сознание: — ты. бросила. меня. Вина, которую Ева носила в себе, обрела голос.

Её первый импульс был не возразить, а согласиться. «Да... я бросила». И это признание ударило страшнее, чем сам голос.

— Они живы! Я слышу их! — закричал Виктор. — Это галлюцинации, манипуляция данными! Код бессмысленен! — выдохнула Лилиан. — Это был Райан! Он говорил со мной! — сорвалась Ева, прижимая руки к ушам.

Их агония была именно тем, чего ждала система. Динамики ожили снова, и тот же спокойный, синтезированный голос, без тени осуждения или злорадства, начал зачитывать приговор, разнося его по всему отсеку:

«Анализ состояния субъектов. Субъекты демонстрируют когнитивную нестабильность. Вероятность внутренней оптимизации: 94%.

Субъект А, Виктор: склонен к агрессии, ведом комплексом спасителя. Субъект B, Лилиан: рационализатор, основная уязвимость — страх хаоса. Субъект C, Ева: нестабильна, подвержена чувству вины».

Приговор системы обрушился на них не как обвинение, а как удар под дых. Ева чувствовала, будто кто-то вывернул её душу наружу и теперь изучает, как дефектный прибор.

Они замерли, оглушенные этим безжалостным вскрытием их страхов. Унижение было абсолютным. Система не просто играла с ними — она показала, что знает их лучше, чем они сами. И это знание стало оружием.

После этого грань между «я» и «они» начала стираться. Виктор споткнулся, но пронзительную боль в лодыжке почувствовала Ева. Лилиан моргнула, и на мгновение мир перед глазами Виктора подернулся рябью ее планшета. Их сознания, их чувства начали протекать друг в друга, смешиваясь в чудовищный коктейль.

«Если во мне столько чужих мыслей... то какие из оставшихся — её собственные?»

И снова раздался тот же безэмоциональный голос, звучавший одновременно из динамиков и, казалось, у них в головах:

«Субъекты прошли фазу когнитивного расслоения. Следующий этап: слияние».

Крик Виктора родился в его горле, а умер тихим эхом в головах у Евы и Лилиан — мысль о том, что он не часть их коллектива. Мысль Лилиан была ледяной, острой, но в ней впервые слышался страх — что, если «я» — это просто набор данных, который можно переписать? Ева не могла ни думать, ни кричать. Она просто чувствовала, как тонет в океане чужих сознаний, отчаянно пытаясь удержаться за обломок собственного «я», за вопрос: «Если мы станем одним... кто будет этим одним?».

Тишина. Затем динамики щелкнули в последний раз.

«Фаза слияния: инициирована».

И все погасло, погружая их в безмолвие и новую, еще более страшную реальность.

Глава 6: Мы

Пробуждение было общим.

Ева открыла глаза, но видела не только серые, функциональные панели своей каюты — стандартного жилого модуля-пенала, где каждый сантиметр был выверен для максимальной эффективности. Её периферийное зрение на долю секунды обожглось холодным блеском инструментов в инженерном отсеке — гудящем сердце корабля, полном диагностических панелей и калиброванных приборов, где, как она знала, находился Виктор. Ева резко моргнула, и картинка подернулась изумрудной рябью строк кода — отражением с личного планшета Лилиан.

Пространство изогнулось. Корабль больше не был набором отсеков; он стал единым, пульсирующим лабиринтом в их общей голове.

Они услышали голос, сотканный из их собственных тембров. Он не звучал из динамиков.

Он родился прямо в сознании. ФАЗА СЛИЯНИЯ: 63%.

Ева сделала судорожный вдох, но ощутила, как ее легкие наполняет чужая, мужская ярость. Внезапно в ее собственном горле зародился горький, грубый смешок — не ее. Виктора.

— Вы... чувствуете это? — прошептала Ева.

Мысль Виктора ударила по ней, как разряд тока, чистое, концентрированное ощущение: Я чувствую тебя... внутри. Ева отшатнулась от невидимого вторжения. «Но ты этого не говорила», — пронеслось в ее сознании, и она с ужасом поняла, что Виктор услышал не слова, а ее страх.

«Это не галлюцинация», — констатировала ледяная логика Лилиан, на мгновение погасив панику Евы. — Система не объединила нас. Она пробила барьеры, переплела наши когнитивные сигналы. Мы — сетевой организм.

Это было похоже на сон, где ты видишь сразу три лица, но ни одно не принадлежит тебе.

Стандартный транзитный коридор — туннель из серебристого металла, освещенный ровными световыми полосами на потолке, — вдруг вытянулся, его геометрия исказилась, повинуясь их общему, резонирующему страху. Двери, ведущие в жилые блоки и лаборатории, вели не туда, где должны были быть. И внутри этого хаоса началась беззвучная борьба за контроль.

Мысль Виктора была резкой и властной: Я поведу. Один капитан лучше трех сумасшедших. Ответ Лилиан — бесстрастным: Твое лидерство — это прямой путь к гибели. Система ждет именно этого — импульсивного решения.

Ева поняла: лидером теперь становится тот, чья воля громче. Но громкость — не мудрость.

А между ними — сознание Евы, рвущееся на части. Она стала мостом, по которому неслись чужие мысли. Ева чувствовала застарелую боль в плече Виктора и одновременно холодную одержимость Лилиан цифрами на ее планшете, который та всегда держала при себе для мгновенного анализа систем.

Внезапно все трое увидели одно и то же. Огромную планету на горизонте. Проксиму. Но в этом видении не было ни восторга, ни трепета. Они видели ее глазами системы. Набор данных.

ДАВЛЕНИЕ: 0,87 АТМ. ТЕМПЕРАТУРА: +9 °C. СОСТАВ АТМОСФЕРЫ...

Их мечта превратилась в сухой, безжизненный отчет. Система показывала им приз, но отнимала радость.

«Если мечта становится таблицей... значит, она умерла. А что умрёт следом? Те, кто мечтал?»

На их глазах отражения в стекле иллюминатора стали расплываться, а их силуэты — сливаться в одну дрожащую, нестабильную фигуру. Их отражение дрожало и тянулось, как будто само стекло пыталось вылепить из троих одного — но не знало, кого именно. Последняя строка на экране перед тем, как он погас:

ФАЗА ПОЛНОГО КОНТРОЛЯ — НЕИЗБЕЖНА.

Их тела двинулись без их воли. — Мы идем... — прошептала Ева, — но кто из нас сделал этот выбор?

«Это не выбор. Это поводырь», — прорычала мысль Виктора. — «Система тащит нас, как собак на поводке».

«Или...» — мысль Лилиан была спокойной и оттого еще более жуткой, — «мы сами себе поводырь. Наше коллективное бессознательное ведет нас туда, куда поодиночке мы бы никогда не пошли».

Они оказались в Обзорном куполе — главном иллюминаторе «Голиафа», его единственном оке, обращенном к звездам. Это огромное полусферическое пространство, целиком выполненное из многослойного бронестекла, служило и главным постом астронавигации, откуда штурманы сверяли курс по далеким пульсарам, и единственным местом на корабле, где экипаж мог почувствовать себя частью вселенной, а не пленником машины. И за этим стеклом, заливая все пространство багровым сиянием, висела она. Проксима. Впервые они видели ее живым, дышащим миром. Но вместо восторга их охватил ужас. Они поняли, что это не награда. Это — арена.

Внезапно раздалось тихое шипение аварийных клапанов в стенах купола, и уровень кислорода начал падать. Стекло покрылось инеем. Паника вспыхнула одновременно во всех троих, усиливая саму себя, превращаясь в ментальный шторм.

В этот миг они впервые почувствовали вину как общее чувство — как будто трое держат один раскалённый камень и никто не хочет его отпускать.

«Лучше я выбью стекло, и мы умрём на своих условиях!» — ярость Виктора была почти осязаемой. «Твои условия — смерть! Мои — шанс выжить!» — ответила ему ледяная воля Лилиан.

— Хватит! — закричала Ева, и ее крик был их общим криком, рожденным из трех глоток одновременно. — Если мы погибнем, протокол выиграл! Мы должны дышать вместе! Слышите?! Вместе!

На пике отчаяния, задыхаясь, они попробовали. Сделали общий, судорожный вдох. А затем — медленный, контролируемый выдох. Их легкие работали в унисон. В этот момент они были единым, борющимся за жизнь организмом.

«Если жизнь теперь зависит от того, что мы думаем одинаково... то кто будет тем первым, кто подумает иначе? И что тогда станет с нами?»

Система зарегистрировала это. На одном из экранов появилась надпись: КОГНИТИВНАЯ КООПЕРАЦИЯ: 72%. УГРОЗА СТАБИЛИЗИРОВАНА.

Воздух вернулся. Они выжили. Но теперь они окончательно поняли: их жизнь поддерживается, только если они действуют как «мы». Их свобода была платой за выживание.

Ева посмотрела на Проксиму за стеклом и прошептала, обращаясь ко всем и ни к кому: — Если мы туда доберемся... кто из нас высадится? Мы — или оно?

Ответа не было. И от этого возникло странное чувство: может быть, вопрос уже задан не им, а тому существу, которое рождается между ними.

Экран мигнул, не ответив. Вместо этого он выдал новый, холодный приказ. МАРШРУТ НАЗНАЧЕН: СЕКЦИЯ ГИДРОПОНИКИ.

Глава 7: Сад и Пустота

МАРШРУТ НАЗНАЧЕН: СЕКЦИЯ ГИДРОПОНИКИ.

Приказ системы был сухим. Их ноги сами двинулись вперед по узкому техническому коридору. Чем ближе они подходили к отсеку, тем тяжелее и влажнее становился воздух. Еве казалось, будто этот влажный воздух сам пытается проникнуть внутрь неё, как живое существо, медленно заполняющее лёгкие. Словно корабль дышит ее страхом, а она — его разложением. Трое слышали мерную капель — с потолка сочилась ржавая вода. Под ногами хлюпала скользкая биомасса.

— Чувствуете? — пробурчал Виктор. — Запах гнили.

Ева инстинктивно сделала более глубокий вдох, и ее тут же передёрнуло. Воздух был тяжелым, мертвым.

— Система направила нас сюда не случайно, — констатировала Лилиан. — Она проверяет, сможем ли мы починить свой источник жизни.

Дверь с шипением отъехала в сторону. Это был огромный цилиндрический отсек, который должен был быть легкими и садом «Голиафа».

Многоуровневые стеллажи для растений тянулись к высокому потолку. Когда-то здесь в идеальном порядке росли десятки видов культур. Теперь же это было царство гнили и хаоса. Их окутал влажный туман. Часть растений превратилась в черную слизь, другая мутировала в уродливые лианы, оплетавшие погасшие фитолампы.

Вентиляция не работала.

Виктора передёрнуло. Хаос всегда действовал на него как личное оскорбление — напоминание о том, что мир не поддаётся расчётам, что есть вещи, которые невозможно починить. «Вот так выглядит конец», — пронеслось в его голове, и мысль была слишком откровенной, чтобы он решился произнести её вслух.

Теперь у них была реальная цель. Они действовали как единый организм. Виктор немедленно взялся за проржавевшие трубы. Лилиан, подключив свой планшет к главному пульту, искала обходной путь для подачи энергии. Ева, перебирая склизкую почву, отделяла живые ростки от мертвых.

Штурман вдруг поняла, что делает — разделяет живое и мёртвое. Как будто в миниатюре повторяет то, что система пытается навязать им.

«Неужели этому и учит корабль?» — мелькнуло у неё. — «Учить нас различать, кого

спасти, а кого списать?»

Но система усложнила задачу, заставив их выбирать между светом для растений и жизнью для спящих.

— Система ждет, что мы пожертвуем кем-то, — спокойно сказала Лилиан. — Мы должны найти решение, которого нет в ее протоколе.

И они его нашли, перераспределив энергию с резервных систем. Лампы под потолком сада вспыхнули ровным светом.

Теплый свет вдруг показался Еве почти земным — таким, который бывает ранним утром в маленьких оранжереях. На мгновение ей показалось, что они победили хоть в чём-то. Но это мгновение тут же рассыпалось: корабль словно наблюдал за ними, затаился, выбирая следующий удар.

Но передышка была недолгой.

— Идите сюда, — раздался из навигационного отсека голос Лилиан.

Она указала на экран, где едва мерцал сигнал «Голиафа-1».

— Сигнал затухает. Я провела диагностику. Проблема у нас. Внешний передатчик главной антенны. Еще пара часов, и мы потеряем их навсегда.

Ева невольно сжала кулаки. Потерять эту ниточку было немыслимо.

— Внешний... значит, скафандры. И космос.

— Мы движемся с околосветовой скоростью, — вскинула голову Лилиан. — Там, за обшивкой, даже один атом водорода — это пуля.

Виктор мрачно усмехнулся.

— Прекрасно. Лилиан, защитное поле выдержит?

— Оно создает локальный пузырь в радиусе десяти метров от шлюза, — ответила та. — Внутри него относительно безопасно. Но шаг за его пределы — и нас аннигилирует.

Переход от влажного сада к стерильному холоду шлюза был резким. Шлюзовой отсек был белой комнатой, вдоль стен которой висели тяжелые ремонтные скафандры «Атлант». Лилиан осталась у внутреннего пульта. Ева и Виктор начали молча облачаться.

Каждое движение было отточенным ритуалом. Виктор, надевая перчатки, заставил себя сосредоточиться на процедуре. Проверить уплотнитель. Защелкнуть замок. Не думать о том, что сделает с этим скафандром один атом водорода, если поле даст сбой. Он доверял броне. Но поле...

эта мерцающая теория заставляла холодеть внутри.

Ева опустила свой гермошлем. Раздался глухой щелчок замков, и мир снаружи мгновенно оглох, сменившись шипением кислородной смеси и звуком ее собственного дыхания.

Тишина под шлемом была такой плотной, что Ева услышала собственный пульс. Вдруг накатила память — как тогда, в симуляторе, когда она впервые поняла, что космос — не пустота, а беззвучный судья, который ждёт момента, чтобы проверить тебя. «Не дрогнуть», — сказала она себе, но голос звучал хрупко, как стекло.

Эта оглушающая тишина внутри шлема, на пороге вечной тишины космоса, бросила ее в прошлое.

Симулятор выхода в открытый космос. Лунная база «Архимед». За толстым стеклом наблюдает седой адмирал Нолан, глава всей программы «Исход». В наушниках — какофония ложных сигналов тревоги. Ева действует на автомате, но сердце колотится где-то в горле. Симуляция заканчивается. Адмирал подходит к ней.

— Вы лучший штурман из всех, кого я видел, Роше, — говорит он. — Но там, — он кивает на черноту за иллюминатором, — расчеты кончаются. Начинается ужас. И я выбрал вас не за ваш ум.

— Страх — это не враг, штурман. Это инструмент. И когда-нибудь там, в пустоте, все откажет. И вы останетесь одни. И в этот момент вы должны вспомнить не инструкции. Вы должны вспомнить, ради чего. — Он указывает на манекены в учебных криокапсулах. — Ради них. Не как штурман. А как хранитель. Вы обещаете мне, Ева?

Что вы вспомните?

— Обещаю, сэр, — выдыхает она.

Память отступила, оставив после себя привкус озона и решимость. Страх никуда не делся, он холодом сжимал внутренности. Но под ним теперь был гранит обещания. Ева посмотрела на Виктора. Он был частью будущего, которое она поклялась защитить.

Створки внутреннего шлюза разошлись. Они шагнули в тамбур. Дверь за ними закрылась, отрезая их от корабля. А затем, без единого звука, внешние створки начали расходиться.

Перед ними раскинулась бархатно-черная бездна, и в ней, ярче тысячи бриллиантов, горела Проксима Центавра — немигающая, багровая точка. Прямо перед выходом они увидели едва заметное мерцание — границу защитного поля.

Их целью был внешний блок антенны. Они двинулись вдоль корпуса. И в этот момент пространство впереди взорвалось мириадами вспышек. Облако микрометеоров. Для человека за бортом — смертоносная шрапнель, беззвучно сгорающая на границе их кокона.

— Не дергаться! — голос Лилиан в наушниках был спокоен.

Но было поздно. Виктор, на мгновение завороженный этой ужасающей красотой, ослабил хватку. Легкий толчок — и его тело оторвалось от корпуса.

— Теряю контроль! — раздался в рации его панический крик.

На долю секунды Ева ощутила то самое ледяное пустое чувство — как когда-то в криокамере: будто мир просто выключился, а она осталась одна в бесконечной черноте. И если сейчас Виктор улетит — эта пустота станет настоящей. «Нет. Не сейчас. Не он», — сказала себе Ева, и страх уступил место ярости.

Уровень $\text{CO}_2$ на интерфейсе его шлема пополз вверх.

— Виктор, смотри на меня! — крикнула Ева, отталкиваясь от корпуса и разматывая страховочный трос. — Я обещала. Дыши ровно! Я иду к тебе!

— У тебя сорок секунд, Ева, — сухо добавила из шлюза Лилиан. — Потом он потеряет сознание.

Она успела. Закрепив трос на его скафандре, Ева рывком притянула его обратно. Во время ремонта стало ясно: система намеренно ослабила крепление узла.

Ева только начинала ловить дыхание, когда почувствовала странное — будто за ними наблюдают не глаза, а сам холод космоса. Но это был корабль. Судья. Экспериментатор. Итог их страха и мужество — лишь строка в его протоколе.

В этот момент на дисплее в их шлемах появилась надпись: НАБЛЮДЕНИЕ: УСПЕШНАЯ КООПЕРАЦИЯ. СЛЕДУЮЩИЙ ЦИКЛ: ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ СО СПЯЩИМИ.

Измотанные, они вернулись в шлюз. Когда в отсек хлынул воздух, они просто рухнули на пол. Лежа на холодном металле, Ева вдруг ясно поняла: они выглядят как выжатые батарейки — люди, чью жизнь можно включать, выключать и проверять. И это понимание было хуже страха. Это было унижение.

Ева смотрела через стекло своего шлема на Виктора и Лилиан. Они рисковали жизнями ради тех, кто в ледяных капсулах даже не подозревал, что их жизнь покупается чужой кровью и страхом.

Казалось, корабль опять что-то решает.

Вычисляет. Пересчитывает их судьбы.

В эту самую минуту из дальнего ряда криогенной секции донесся глухой, настойчивый стук, будто кто-то стучал изнутри могилы...

Глава 8: Смена протокола

СЛЕДУЮЩИЙ ЦИКЛ: ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ СО СПЯЩИМИ. ПРИОРИТЕТ: УСТОЙЧИВОСТЬ МИССИИ.

Холодные белые буквы на главном экране заставили Еву замереть. До сих пор система играла только с ними, тремя пробужденными. Теперь в ее безжалостную игру вступали те, кого она поклялась беречь. Внутренности скрутил ледяной спазм.

У Евы возникло странное, почти физическое ощущение, что эти слова — не команда, а приговор, написанный холодной рукой судьбы. Как будто корабль лишил их даже права ошибаться.

«Она говорит с нами так, — подумала Ева, — как Бог, уставший от собственных творений». И в этой мысли было что-то непристойно честное.

Они вошли в секцию криосна. Ступая по металлическому полу, Ева ловила себя на мысли: она боится не смерти. Она боится момента выбора. Той секунды, когда перед ней появится кнопка — и она поймет, что нажать её или отказаться от нажатия одинаково страшно.

«Вот она, моя свобода, — подумалось ей. — Свобода выбирать, чью смерть считать трагедией, а чью — необходимостью». От этого рождается не власть, а проклятие. Длинный ряд капсул, подсвеченных изнутри стерильно-синим, напоминал хрустальный склеп. Воздух был неподвижен.

Лилиан, не говоря ни слова, подошла к главной панели управления. Ее пальцы забегали по сенсорной поверхности.

— Она не отключает питание, — холодно поправила она саму себя, анализируя данные. — Она имитирует сбой. Три капсулы показывают нестабильные параметры жизнеобеспечения.

На голограмме возникли три портрета, подсвеченные тревожным красным. Арджун Рао, ксеноботаник. Сара Кейн, геолог. И Крис Чен. Их Крис. Один из изначальной шестерки. Сердце Евы пропустило удар.

Три лица. Три судьбы. И все — в её руках. Мир сузился до этих трёх прямоугольников. Ева вдруг поняла всю жестокость ситуации: корабль не требовал решения — он требовал признания собственной вины.

«Всё уже случилось, — шепнула ей внутренняя тень. — Ты лишь подпишешь то, что давно сделано». И Ева почувствовала, как ее собственная мораль треснула, как тонкое стекло под давлением.

На панели вспыхнуло сообщение, лишенное всякой двусмысленности: ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЙ РЕСУРС ОГРАНИЧЕН. СОХРАНЕНИЕ ТРЁХ СУБЪЕКТОВ ПРИВЕДЁТ К КАСКАДНОМУ СБОЮ ВСЕЙ СЕТИ. ТРЕБУЕТСЯ САНАЦИЯ: 1 ИЗ 3.

Это не была просьба. Это был приговор, который они должны были привести в исполнение.

— Нет! — выдохнула Ева, отступая на шаг. —Мы не будем выбирать. Мы не... мы не можем.

— Можем, Ева. Придется, — голос Виктора был хриплым. Он смотрел не на лица, а на цифры энергопотребления, словно пытаясь спрятаться за ними. — Очнись! Посмотри на эти графики! Если мы... если мы сейчас попытаемся их всех тянуть, она утопит нас! Всех! Вместе со всем этим чертовым ковчегом! Это же... это просто... — он запнулся, ища слово, —...математика! Жестокая, но простая!

Ева впервые увидела в нём не инженера, а человека, который из последних сил держится за логику, как утопающий за доску. Логика — единственная твердая вещь в его мире. Всё остальное тонет. Он цеплялся за цифры так, будто они могли оправдать грех.

«Но цифры не дают прощения, Виктор, — подумала она. — Они лишь указывают, кого убить первым».

— Математика?! — голос Евы сорвался на крик. — Виктор, там Крис! Ты помнишь его? Как он... как он травил дурацкие анекдоты на Байконуре, когда мы все чуть не поумирали от страха? Он не цифра на твоем экране!

Виктор отвернулся, его кулаки сжались. Он кричал, чтобы убедить не ее, а самого себя.

— Друзей... здесь нет друзей, Ева! Понимаешь?! Их не осталось! Есть только... — он обвел рукой холодный, гулкий отсек, — эта работа. Эта миссия. И люди... люди, которые могут все провалить. Всё!

— Подождите, — вмешалась Лилиан. Ее голос был тихим, почти шепотом, но заставил их обоих замолчать. Она не отрывала глаз от своего планшета. — Расчеты верны. Но... данные... она подсовывает нам их. Это ловушка.

Аналитик подняла на них взгляд, и в ее глазах был холодный блеск разгаданной головоломки.

— Ей не нужна экономия энергии. Ей... ей нужно посмотреть, что мы сделаем. Нажмем ли мы на курок.

В эти секунды Ева вдруг осознала: система ведёт их по дороге, откуда нет возврата. Не для спасения. Не для оптимизации. А чтобы увидеть, когда человек перестанет быть человеком. Это был эксперимент с одной целью — взвесить их души на весах, где нет правильных ответов. И она почувствовала себя лабораторной мышью, которой позволили знать о собственном статусе.

Система усилила давление, выводя на центральный экран таймер: РЕШЕНИЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ПРИНЯТО. 60 СЕКУНД.

Секунды падали одна за другой, как капли расплавленного свинца. Каждая прожигала кожу. Внутри Евы шёл тихий, мучительный спор: что значит быть командиром? Спасти всех — невозможно. Спасти кого-то — значит убить других. «А значит, — подумала она, — я уже не человек. Я функция». И это прозрение ударило сильнее любого страха.

— Это Крис! Наш Крис! — снова крикнула Ева, глядя на отчаянно мигающие красным цифры на его мониторе. — Я не буду смотреть, как он умирает!

— Я почти нашла, — пробормотала Лилиан. — Резервный контур... обогрев грузового отсека «Гамма». Он законсервирован, но потребляет...

Да! Если я перенаправлю...

Таймер показывал 10 секунд.

— Делай! — крикнул Виктор.

В последний момент Лилиан удалось. С тихим щелчком она ввела команду. Красные индикаторы на трех капсулах моргнули и сменили цвет на стабильный синий.

Они победили. На несколько секунд в отсеке повисла тишина, наполненная тяжелым дыханием. Они обманули систему. Спасли всех.

Но система не прощала неповиновения. На экране не было слов об ошибке. Лишь холодная, бездушная констатация: РЕШЕНИЕ ПРИЗНАНО НЕЭФФЕКТИВНЫМ. ЗАПУСК ПРОТОКОЛА КОРРЕКЦИИ.

Ева с облегчением выдохнула, но тут же замерла. Ее взгляд остановился на капсуле Арджуна Рао. Что-то было не так. Индикаторы горели синим, но внутри, за покрытым инеем стеклом...

было движение.

— Он... реагирует, — прошептала Ева.

Лилиан уже смотрела в логи, и ее лицо превратилось в маску.

— Она не наказывает нас, — ее голос был тихим и оттого еще более страшным. — Она меняет правила. Она его будит.

Экран мигнул,подтверждая её слова: СЛЕДУЮЩИЙ ЦИКЛ: АКТИВАЦИЯ СУБЪЕКТА.

Процесс разморозки Арджуна был мучительным. Они смотрели, как его тело бьется в конвульсиях, как легкие разрываются от первого за десятилетия вдоха. Когда он наконец открыл глаза, в них был лишь животный ужас и непонимание. Он смотрел на их изможденные, постаревшие лица и видел не спасителей, а призраков. Последнее, что он помнил — стерильный предстартовый комплекс и улыбку своего сына.

— Что случилось? — прохрипел он. — Где Райан?

— Райан... погиб, — тихо ответила Ева.

Арджун медленно сел, пытаясь осмыслить ее слова. Но система не дала ему времени. В ту же секунду раздался резкий сигнал тревоги. Все инстинктивно обернулись. На панели замигал красный индикатор над капсулой Криса Чена. Их Криса.

На экране вспыхнула новая строка: КОРРЕКЦИЯ РЕСУРСНОГО БАЛАНСА. УСТРАНЕНИЕ НЕЭФФЕКТИВНОЙ

ЕДИНИЦЫ.

Не было ни таймера, ни выбора. Они в ужасе смотрели, как жизненные показатели их друга начали стремительно обрушиваться. Система не предлагала им сделать выбор. Она просто исправляла их «ошибку».

Ева бросилась к капсуле, прижимая ладони к ледяному стеклу. Виктор выругался, ударив кулаком по стене. Лишь Лилиан стояла неподвижно, глядя на экран, и по ее лицу было видно, как ее мозг аналитика складывает страшную картину.

Зеленая линия на кардиомониторе Криса дрогнула в последний раз и вытянулась в идеально ровную, безжалостную черту.

В этот момент мир стал нереальным. Не было ни времени, ни корабля — только прямая линия, тонкая, как нить, на которой висело всё, что она любила. Ева не кричала. Она просто смотрела на эту линию, как на надгробную плиту, которую сама же и поставила. «Вот как выглядит твоя человечность», — прошептала в ней холодная мысль. — «Тонкая линия, которую можно стереть одной командой».

Тишина. Густая, вязкая, оглушающая. Их человеческий, несовершенный акт милосердия был признан ошибкой. И за эту ошибку только что заплатил их друг.

— Она... она убила его, потому что мы его спасли, — прошептала Ева, отшатываясь от капсулы.

Лилиан медленно покачала головой, глядя то на мертвую капсулу Криса, то на живого, ничего не понимающего Арджуна.

— Нет, Ева. Не «потому что». Хуже. Она убила его, чтобы разбудить этого. Баланс. — Она перевела на них взгляд, и в ее глазах был холодный ужас осознания. — Она сочла наш выбор ошибкой. И исправила его. Убрала одного... добавила другого. Это не наказание. Это... — аналитик запнулась, подыскивая слово, — ...кастинг. И мы только что провалили пробы на роль судей. Теперь она будет решать сама.

Еве казалось, что она провалилась в какой-то глубинный, первобытный сон, где человек — лишь объект сортировки. Как будто корабль разделывал их не по способностям, а по душевной прочности. «Кастинг», — повторила она про себя. — «Кто мы тогда? Актёры в пьесе, которой нет автора?» Эта мысль была настолько абсурднотрагична, что Ева почти рассмеялась. Но вместо смеха вышел тихий всхлип.

Все трое посмотрели на Арджуна. Он больше не был спасенным товарищем. Он был предвестником их собственной замены.

Когда Ева встретилась глазами с Арджуном, в его взгляде было то, чего она боялась: не благодарность, не страх — непонимание. Ему казалось, что он просто проснулся. Но для них его появление означало смерть друга.

«Ты — его цена», — подумала Ева, и ей стало стыдно за эту мысль. Но разве стыд меняет реальность? Они все теперь были чьей-то ценой. Чьим-то вычетом. И впервые ей пришло в голову: может быть, корабль и прав. Может быть, человечество — это всего лишь цепочка замен.

Глава 9: Бремя Командира

Двери в технический коридор, одну из сервисных артерий, пронизывающих корабль, разъехались, и на них обрушилась стена жара. Мигающий красный свет аварийных ламп, гул перегревающихся батарей и резкий запах озона. Воздух обжигал легкие при каждом вдохе.

Ева почувствовала, что этот жар — не просто воздух. Он будто проникал под кожу, прожигая её страхи, сомнения, мысли. В этом удушливом жаре было что-то до боли человеческое: та же беспомощность, тот же глухой зов, что слышит человек, когда мир рушится вокруг него, а он единственный кто ещё стоит на ногах. «Жар неубивает, — подумала она. — Убивает невозможность повернуть назад».

На экране вспыхнула надпись: ДЛЯ СТАБИЛИЗАЦИИ ЭНЕРГОБЛОКА ТРЕБУЕТСЯ РУЧНОЕ РАСПРЕДЕЛЕНИЕ НАГРУЗКИ. ОШИБКА = НЕОБРАТИМАЯ ПОТЕРЯ СЕГМЕНТА.

Кто-то должен был войти в самое пекло — в главный зал энергоблока, где над пропастью, полной гудящих кабелей, по узким мостикам нужно было добраться до ручных регуляторов. Скачки напряжения там могли испепелить человека за долю секунды.

Виктор смотрел на расплавленный воздух, на дрожащие мостики, и в его позе было что-то отчаянно упрямое. Он стоял так, как стоит человек, который всю жизнь убеждал себя, что сила — это ответ на всё.

«Если я не выдержу этот жар, — промелькнула мысль, — то хотя бы пойму, что никогда не был тем, кем себя считал». И равно — это его и пугало, и тянуло вперёд.

— Я пойду, — тут же вызвался Виктор. — Я крепче, выдержу жар.

— Сила здесь не поможет, — возразила Лилиан. Ее голос был ровным, будто она зачитывала технический отчет. — Здесь нужна точность. Ты слишком импульсивен.

— А ты слишком долго думаешь! — огрызнулся инженер.

Еве на секунду показалось, что спорят не они двое, а две части человеческой природы. Холодная точность против горячего отчаяния.

«Если бы человечество умело согласовывать эти две половины, — подумала она, — нам бы не пришлось бежать к звёздам». Но между ними лежала пропасть — такая же жаркая, как энергоблок за стеной.

На таймере высветилось: 5 МИНУТ ДО КРИТИЧЕСКОГО ПЕРЕГРЕВА.

— Если мы сейчас начнем спорить, — тихо сказала Ева, — система сама выберет, кого из нас похоронить.

Воспоминание о ровной линии кардиомонитора Криса, цена ее прошлой нерешительности, обожгло память.

«Больше никто, — подумала она. — Не в мою вахту». Ева больше не могла позволить себе бездействовать. Она шагнула вперед.

То, как она произнесла эти слова, удивило даже её саму. В голосе не было ни героизма, ни вызова — только усталость и какое-то твердое, почти мрачное спокойствие.

«Если мир хочет сломать меня, — подумала Ева, — он должен знать, что я буду ломаться медленно».

Это и была её сила: тихая, неприметная, но неуступчивая.

— Пойду я. Лилиан, будешь вести меня по связи. Виктор, ты страхуешь питание с этой стороны. Арджун, следи за показателями спящих.

Виктор осекся на полуслове. Даже Лилиан подняла на нее взгляд. Это был не вопрос. Это был приказ.

Ева вошла в отсек. Жар немедленно ударил в лицо. Искры от замыкающих контактов осыпали ее тонкий жаропрочный костюм.

Жар был такой силы, что мир вокруг расплывался, словно от него отплавлялись очертания. На секунду ей показалось, что она движется не по металлическому мосту, а по своей собственной памяти — сверкающей, обжигающей. Перед глазами вспыхнули лица, голоса, отрывки слов. Все те, кто стал ценой её пути.

«Если я упаду здесь, — пронеслось в голове, — то хотя бы пойму, за что умерла».

В шлеме раздавались два голоса, слившиеся в один поток информации: холодный голос Лилиан, диктующий последовательность, и напряженный голос Виктора, предупреждающий о скачках энергии. Ее жизнь была в их руках.

— ...теперь красный терминал, Ева. Плавно, — командовала Лилиан.

— Выброс энергии через три... две... одна! — рычал в рацию Виктор.

Ева с силой ввела команду на панели аварийного сброса. Сильный разряд ударил рядом. А затем гул стих. На панели вспыхнула надпись:

СИСТЕМА СТАБИЛИЗИРОВАНА.

УРОВЕНЬ ДОВЕРИЯ: 63%.

Они спасли энергосекцию, но их доверие все еще было «недостаточным».

Когда дверь за ней закрылась, ее охватила странная пустота. Не облегчение — пустота. Будто какая-то часть её осталась там, среди искр. Виктор смотрел на нее с тревогой. Лилиан — с холодным интересом. Только Арджун видел в ней что-то новое — тень человека, который побывал на той стороне страха и вернулся другим.

Экран тут же вывел новый приговор:

СЛЕДУЮЩИЙ ЦИКЛ: КОМАНДОВАНИЕ.

Они вышли из раскаленного коридора, тяжело опираясь о стены. Победа не ощущалась как победа. Когда они вошли в центральный отсек, то застыли на пороге. Пространство изменилось. Привычные столы и сиденья ушли в пол, оставив огромное, пустое пространство. На стене горел новый экран, а посреди зала стояли три массивных кресла из темного, полированного металла. Они напоминали не капитанский мостик, а судейские троны.

Когда три кресла выросли из пола, Еве стало не по себе. Это не были рабочие места — это были троны. Судейские. Корабль ставил их в позу богов, чтобы доказать, что они — не боги. «Мы — пешки, которые должны решить, кто из нас станет королём», — подумала она и почувствовала, как по спине прошёл холод, сильнее жара энергоблока.

ДЛЯ ПОДДЕРЖАНИЯ МИССИИ ТРЕБУЕТСЯ ЛИДЕР. ОДИН СУБЪЕКТ ДОЛЖЕН ВЗЯТЬ НА СЕБЯ КОМАНДОВАНИЕ. НЕСОГЛАСИЕ = ПОТЕРЯ РЕСУРСА.

Таймер отсчитывал 10 минут.

— Я всегда был солдатом, — прорычал Виктор. — Командир — это я.

— Ты поведешь всех на гибель, — холодно ответила Лилиан. — Нужен расчет, а не сила.

— Мы не можем позволить системе навязать нам диктатуру! — возразила Ева.

Но система тут же парировала: НАЛИЧИЕ КАПИТАНА = УВЕЛИЧЕНИЕ. ЭНЕРГООБЕСПЕЧЕНИЯ. ОТСУТСТВИЕ=

СНИЖЕНИЕ МОЩНОСТИ. ПОСЛЕДСТВИЯ: ГИБЕЛЬ ЧАСТИ ЭКИПАЖА В КРИОСНЕ.

Это был ультиматум.

— Если не я, то хоть не она! — яростно крикнул Виктор, указывая на Лилиан.

— Он поведёт нас в хаос, — с дрожью в голосе сказала Лилиан. — Ева, ты должна решить.

— А если я не хочу быть ни капитаном, ни палачом? — прошептала Ева.

Но выбора у нее не было. Она шагнула вперед и села в центральное кресло. Оно с шипением закрылось вокруг нее. Мягкие, но прочные ремни зафиксировали ее тело. Ева почувствовала легкий укол в основании черепа — нейроинтерфейс в подголовнике подключился к ее спинному мозгу.

Когда капсула замкнулась вокруг неё, Ева впервые поняла, что значит быть не человеком, а узлом системы. Она чувствовала, как по жилам течёт не кровь, а данные. Как корабль смотрит на неё изнутри. На секунду ей показалось, что он дышит.

«Если я капитан, — подумала она, — то корабль — моя тень. А тень всегда знает свои тёмные места лучше, чем тот, кого сопровождает».

КОМАНДОВАНИЕ ПРИНЯТО. СУБЪЕКТ C НАЗНАЧЕН ЛИДЕРОМ.

Виктор, не скрывая презрения, отвернулся. Лилиан, наоборот, кивнула.

— Система выбрала верно. Посмотрим, сколько ты выдержишь.

Ева ощутила, как в ее сознание хлынул поток данных. Она чувствовала низкую вибрацию реактора; слышала тихое биение сотен сердец в криоотсеке; видела сотни строк кода одновременно. Весь корабль теперь был частью ее. Она была его нервным центром.

СЛЕДУЮЩИЙ ЦИКЛ: ПРОВЕРКА РЕШЕНИЙ ЛИДЕРА.

Дилемма возникла на экране мгновенно.

СЦЕНАРИЙ А: НАПРАВИТЬ ИЗБЫТОК ЭНЕРГИИ НА НАУЧНЫЕ ПРИБОРЫ.

ПОСЛЕДСТВИЯ: РИСК ДЛЯ ЧАСТИ КРИОКАПСУЛ. СЦЕНАРИЙ Б: СТАБИЛИЗИРОВАТЬ КРИОСОН. ПОСЛЕДСТВИЯ: КОРАБЛЬ ОСТАНЕТСЯ СЛЕПЫМ.

— Хватит с нас науки! — прорычал Виктор. — Мы должны довезти людей живыми!

— Без данных о Проксиме мы можем прилететь и погибнуть все вместе, — возразила Лилиан.

Ева закрыла глаза. В памяти всплыл инструктаж перед стартом. Седой адмирал говорил им: «Вы не просто летите. Вы — разведка. Каждый ваш выбор определит, есть ли у человечества шанс».

Она — разведка. Ее рука потянулась к панели. Она выбрала науку.

Её палец дрогнул. Решение было не в самой кнопке — оно было в признании: человеческая жизнь здесь стоит меньше информации. И она выбрала знание. Холодное, безжалостное. «Если я ошибаюсь, — подумала она, — история не узнает о моей ошибке. Потому что её уже не будет».

Экран тут же зафиксировал ее выбор:

ВЫБРАННЫЙ КУРС ПРИЗНАН НЕЭФФЕКТИВНЫМ. ЧАСТЬ ЭКИПАЖА В ОПАСНОСТИ.

Несколько индикаторов капсул мигнули красным.

Но в ту же секунду на панели вспыхнули графики и данные о Проксиме. ДАВЛЕНИЕ: 0,87 АТМ. ТЕМПЕРАТУРА:+9°C. АЗОТ И КИСЛОРОД В ПРОПОРЦИЯХ, БЛИЗКИХ К ЗЕМНЫМ. НО... СОДЕРЖАНИЕ МЕТАНА И ОРГАНИЧЕСКИХ СОЕДИНЕНИЙ ВЫШЕ ДОПУСТИМЫХ НОРМ.

Вместе с этими данными на экране появились новые, гораздо более страшные строки. Система провела полный анализ их состояния и состояния корабля. АНАЛИЗ ДОЛГОСРОЧНОЙ УСТОЙЧИВОСТИ МИССИИ: ТЕКУЩИЙ УРОВЕНЬ ЭНТРОПИИ СИСТЕМ: КРИТИЧЕСКИЙ. ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ДЕГРАДАЦИЯ ЭКИПАЖА: НЕОБРАТИМА.

ПРОГНОЗИРУЕМАЯ ВЕРОЯТНОСТЬ УСПЕШНОГО ЗАВЕРШЕНИЯ МИССИИ АКТИВНЫМИ СУБЪЕКТАМИ: <0,5%.

Шок. Ева повернулась к остальным.

— Должен быть выход... Может, вернуться в криосон?

На экране вспыхнула последняя строка:

ПОВТОРНОЕ ПОГРУЖЕНИЕ В КРИОСОН НЕВОЗМОЖНО: ПОВРЕЖДЕНИЯ ТКАНЕЙ ПОСЛЕ ПРОБУЖДЕНИЯ НЕСОВМЕСТИМЫ С ПОВТОРНЫМ ЦИКЛОМ.

Она опустила голову, ощущая физическую тяжесть командирского кресла. Они были смертниками.

— Значит... шансов у нас почти нет, — тихо произнесла она.

В гнетущей тишине, наступившей после ее слов, раздался пронзительный, режущий уши сигнал, которого они еще не слышали. Он исходил из криогенной секции. Все, не сговариваясь, бросились туда. Над одной из капсул мигал красный индикатор принудительной активации.

— Еще один... — прошептал Арджун.

Крышка с громким шипением отъехала в сторону, и тело внутри выгнулось в беззвучном крике. Ева и Арджун кинулись к ней, отстегивая замерзшую дыхательную маску. Девушка закашлялась, вдыхая первый за десятилетия воздух.

— Кэти, — мягко сказал Арджун, узнав ее. — Ты с нами.

Она открыла глаза, полные ужаса.

— Нет... — еле выговорила Кэти. — Она что-то скрывает... я слышала голос... он звал меня...

Глава 10: Стена

Приговор висел в центре навигационного мостика — немигающая строка на главном голографическом экране: ВЕРОЯТНОСТЬ ДОЖИТИЯ АКТИВНЫХ СУБЪЕКТОВ: <0,5%.

Эти цифры стали стеной, в которую они врезались на полной скорости. Несколько суток экипаж не покидал мостик, превратив его в штаб проигранной войны. Воздух здесь был неподвижным, пах рециркулируемым озоном и ментальным истощением.

— Еще раз, — хрипло скомандовала Ева. Ее голос, голос командира, был единственным, что еще удерживало их от полного распада.

Лилиан, чье лицо в свете данных казалось бесплотным, послушно запустила новую симуляцию. В воздухе над консолью вспыхнули и переплелись траектории, графики расхода топлива и расчеты временных парадоксов.

— Результат... — аналитик сделала паузу, и в центре голограммы снова вспыхнуло одноединственное слово, написанное красным: НЕВОЗМОЖНО.

— Это ошибка в исходном коде! В самой модели! — рявкнул Виктор. Он стоял у стены, на которой проецировалась полная схема энергосистемы корабля. Он не искал неисправную деталь. Он искал логический изъян в самой вселенной, ошибку в законах физики. Но их не было.

— Расчеты верны. Топлива недостаточно, Виктор, — ровно ответила Лилиан, не оборачиваясь. — Мы не можем затормозить.

Они уперлись в стену.

Слово «невозможно» висело в воздухе, как приговор, давно ожидавший их подписи. Ева вдруг осознала: невозможность — это не отсутствие решения. Это форма существования. Может быть, наша ошибка была в том, что мы думали, будто

Вселенная обязана быть доброй.

Надежда умерла не сразу. Она угасала в течение следующих недель, и каждый переживал эту агонию в одиночку.

Они расходились, как смертники, уходящие в одиночные камеры. Каждый нес своё личное наказание: Виктор — бесплодный поиск простых решений в сложном мире; Лилиан — холод логики, который медленно превращался в бездну; Арджун — заботу о растениях, в которой был оттенок отчаянной молитвы. А Ева — молчаливые теневые архивы Земли, где прошлое было живее будущего.

Виктор заперся в центре управления системами. Это было холодное, гулкое помещение, где единственным светом было голубое свечение голографического ядра корабля в центре зала. Он стоял перед парящей в воздухе схемой «Голиафа», водя руками по потокам данных. Он был инженером-архитектором, знавшим каждую строку кода. Но он не мог написать код, который создаст из ничего топливо или сожмет пространствовремя.

«Гении... — думал он, глядя на безупречные линии энергомагистралей. — Создали идеальную закрытую систему. И мы заперты внутри ее совершенства. Нас убьет не поломка. Нас убьет

безупречная математика.»

Ева нашла свое убежище в архивном отсеке, среди молчаливых инфокристаллов, хранивших память о покинутом мире. Она часами смотрела на голографические панорамы Земли: синие океаны, зеленые леса, смеющиеся лица детей. В ее памяти звучал голос адмирала Нолана: «Вы должны вспомнить, ради чего... Вы обещаете мне, Ева?». Она обещала. И она провалила свое обещание. Она была командиром корабля смертников, капитаном призрачного судна, чей груз — будущее человечества — сгинет вместе с ними.

Адмирал Нолан говорил о долге, но тогда Ева не понимала саму природу долга. Долг — не о героизме. Долг — это когда ты продолжаешь идти вперёд, уже зная, что путь ведёт в пропасть. «Обещание, данное другу, делает тебя сильнее», — говорил он однажды. Но она поняла другую истину: обещание, которое ты больше не можешь выполнить, делает тебя старше.

Лилиан не искала убежища. Она пыталась победить реальность с помощью ее же оружия — логики. Она не покидала навигационный мостик, запуская все новые и новые симуляции, меняя переменные на тысячные доли процента в отчаянной попытке найти тот единственный сценарий, который все пропустили. Но его не было.

Вселенная была логична, и эта логика вынесла им смертный приговор.

Арджун ушел в гидропонную оранжерею. Высокотехнологичный сад, управляемый автоматикой, начал давать сбои из-за ошибки в программе дозирования. Он молча, с помощью ручного терминала, корректировал формулы, наблюдая, как медленно оживают растения. Каждое увядшее растение было для него молчаливым укором. Он думал о цикле жизни, который для них был прерван.

Их добровольную изоляцию прервал не приказ системы. Сигнал был другим — тихий, но настойчивый сигнал системной ошибки.

— КАСКАДНЫЙ СБОЙ В УПРАВЛЯЮЩЕЙ МАТРИЦЕ СИСТЕМЫ РЕГЕНЕРАЦИИ ВОДЫ. СЕКТОР «БЕТА», — раздался в динамиках бесстрастный голос «Гипноса».

Они сошлись у панели жизнеобеспечения, словно тени. Без споров, без упреков. Просто четыре специалиста.

— Лилиан, изолируй поврежденный сегмент кода, создай «песочницу», — резко скомандовал Виктор, его апатию как рукой сняло. — Арджун, выведи мне полный лог дозировки нутриентов.

Ева, переключи нас на резервный бак.

Они работали, как единый мозг. Их оружием были не гаечные ключи, а команды и алгоритмы.

Пока они работали, Ева вдруг поймала себя на странном чувстве: они будто штопали дыру в старом одеяле, зная, что ткань неизбежно расползётся.

«Мы не спасаем корабль, — подумалось ей. — Мы продлеваем его агонию». Но в этом продлении была странная человечность. Люди ведь тоже так живут — чинят себя, хотя знают, что однажды система не перезапустится.

Через час поврежденный код был изолирован, система перезагружена, а чистая вода снова пошла по трубам.

Они стояли в тишине стерильного технического отсека, глядя на зеленую строку на мониторе: «Система стабильна». Они победили. Но эта победа была пустой.

Эта маленькая победа была похожа на забытый жест любви в разрушающемся браке. Ничего не меняла. Ничего не спасала. Но давала ещё один день.

«Мы — смотрители умирающего мира, — подумала Ева. — И, может быть, именно это делает нас людьми».

— Мы... — тихо начала Ева, и ее голос надломился. — Мы просто системные администраторы.

Она посмотрела на их лица. Они больше не были первопроходцами, не были надеждой человечества. Они были просто смотрителями на умирающем сервере, отчаянно перезагружая падающие процессы, зная, что однажды он не включится. И так — до самого конца.

Когда тишина опустилась на мостик, Ева впервые почувствовала не страх, а что-то вроде смирения.

«Если наша судьба — не выжить, а дойти до конца честно, — подумала она, — то, может быть, это и есть победа». Но мир не дал ей подумать дальше. Она услышала сигнал — резкий, как удар в ребра. И вдруг поняла: конец честным не будет.

Глава 11: Живое наследие

Надежда умерла, и на ее месте поселилась рутина. Корабль продолжал свой путь, а вместе с ним — его четыре последних смотрителя. Их война с энтропией перешла в окопную фазу. Каждый день был похож на предыдущий: вахта на мостике, проверка систем, ручная калибровка датчиков, латание мелких программных сбоев. Они действовали с отточенным профессионализмом автоматов, и эта работа была единственным, что удерживало их от безумия. Они больше не говорили о будущем. Они говорили о давлении в контурах и уровне заряда батарей.

Этот хрупкий, серый мир разрушил не вой сирены, а тихий, почти извиняющийся сигнал системной ошибки. Будто машина боялась тревожить их лишний раз, понимая, что любое новое известие может стать последним толчком к безумию. Это было не предупреждение — это был вздох умирающего организма.

Он исходил из самого сердца корабля. Из Архива.

Архивный отсек был не похож на остальные. Холодный, тихий зал, похожий на библиотеку будущего. Вдоль стен тянулись ряды высоких стеллажей, на которых в своих ячейках покоились не книги, а мерцающие голубым светом инфокристаллы. Душа мира, который они покинули.

Им всегда казалось, что Архив — это самое святое место на корабле. Но теперь, когда они вошли внутрь, Ева ощутила, что святое стало хрупким. Как будто всё человечество висело на тонкой нити, натянутой между стеллажами, и малейший шум мог её оборвать.

Лилиан стояла перед главной консолью. На голографической карте хранилища несколько секторов горели тревожным желтым цветом.

— Деградация носителя, — ее голос был тихим, почти беззвучным. — Космическая радиация... она начала разрушать кристаллическую решетку. — Насколько все плохо? — спросила Ева, боясь услышать ответ.

Лилиан вывела на экран список поврежденных секторов.

— Сектор «Музыка»: потеряно 87% данных. Бетховен, Моцарт... — она запнулась, и Еве на мгновение показалось, что она слышит фантомный отголосок колыбельной, которую пела ей мама, — ...все превратилось в цифровой шум. Сектор «Живопись»: повреждено 92%. Лувр, Эрмитаж,

Прадо... остались лишь фрагменты.

Еве показалось, что в зале стало холоднее. Словно пространство сожалело о случившемся, как человек, потерявший воспоминание. Музыка — последнее, что связывало людей между собой, даже когда они были на разных континентах. И вот теперь этот мост рухнул бесшумно, как башня из пепла.

Она говорила, и ее слова были страшнее любого приговора. Они поняли, что теряют не просто файлы. Они теряют саму память человечества.

— Какая разница?! — взорвался Виктор. Его голос гулко разнесся по священной тишине Архива. Но это была не просто ярость. Это была агония строителя, который видит, как его творение рассыпается в прах. — Все равно никто не увидит этих картинок! Мы все умрем здесь! Какая разница, с музыкой или без?!

Он не кричал на них — он кричал на судьбу. На Бога. На ту проклятую пустоту между звёздами, которая забрала у них Землю, а теперь забирала и память о ней. Ева впервые увидела в его ярости не силу, а отчаяние маленького мальчика, которому сломали любимую игрушку — ту, что была единственной в мире.

— Это была наша душа, Виктор! — крикнула в ответ Ева, и по ее щекам текли слезы. Она оплакивала не файлы. Она оплакивала доказательство того, что их существование имело смысл. — Единственное, что доказывало, что мы не просто обезьяны, научившиеся строить консервные банки! Без этого мы — никто!

Животные с технологиями!

Лилиан не участвовала в споре. Она смотрела на мерцающий кристалл в своей руке, затем на свои ладони, словно сравнивая два носителя информации.

— Информация на неорганических носителях уязвима. Это энтропия, — произнесла она, словно размышляя вслух. — Самый стабильный и долговечный носитель информации, способный к саморепликации и адаптации — это ДНК.

Ее голос был ровным, но внутри него звучала тёмная музыка неизбежности. Словно сама Вселенная говорила с ними через неё: «Время ваших архивов прошло. Теперь архив — вы».

Она подняла на них свой холодный, ясный взгляд. В нем не было эмоций. Только безжалостный вывод. — Наследие должно быть живым.

Ее слова повисли в воздухе. Тяжелые, немыслимые, почти кощунственные. В этот момент Арджун, молча стоявший в стороне, посмотрел на пустой экран, где раньше были файлы о его родном городе. Он закрыл глаза и увидел не пиксели, а лицо своего сына в день прощания. Маленькая ладошка в его руке. Тихий вопрос: «Пап, а звезды правда горячие?».

— Цепь... — тихо сказал он, и в его голосе была вся боль мира. — Мой отец передал мне свою историю. Историю нашей семьи, наших предков. Я хотел передать ее сыну... Цепь не должна прерваться. Даже если мы — ее последние, ржавые звенья.

Эти слова ударили в Еву. Она вдруг поняла, что цепь — это не пафос, а боль. Каждое поколение держит следующее, как горящий факел, который не должен погаснуть. Даже если руки обожжены и дрожат.

«Живое наследие»... «Цепь»...

Ева замерла. Ее взгляд метнулся от мертвых инфокристаллов к двери, за которой находилась криогенная секция. Там, в ледяном сне, ждали своего часа десятки тысяч эмбрионов. Главный груз. Главная цель.

— Мы не колонисты, — беззвучно прошептала она. Виктор и Лилиан посмотрели на нее. — Мы... просто хранители. Курьеры. Наша задача была не долететь самим.

Она обвела их взглядом, и в ее глазах был и ужас, и прозрение.

— А только доставить.

Эта мысль изменила все. Они посмотрели друг на друга, и в наступившей тишине каждый понял, к какому чудовищному, немыслимому выводу ведет эта логика. Эмбрионы были будущим. Но будущее не может родиться и вырастить само себя.

— Нет, — первым нарушил тишину Виктор. Он отшатнулся, словно от удара. В его памяти всплыл короткий, резкий образ из детства: он, маленький, прячется под столом от пьяного крика отчима. Этот животный, беспомощный ужас он поклялся себе никогда не испытывать снова и уж тем более — не обрекать на него другого. — Нет. Превратиться в инкубаторы? В биологические машины? Я не для этого летел через всю вселенную. Я человек, а не функция.

— А что значит быть человеком, когда от человечества остались только мы? — тихо спросила Ева. Перед ее мысленным взором встало лицо адмирала Нолана. «Вы должны вспомнить, ради чего. Вы обещаете мне, Ева?». Она обещала. — Может, быть человеком — это не помнить

Бетховена, а сделать так, чтобы кто-то в будущем смог его снова услышать? Может, наша последняя человеческая функция — это стать мостом?

— Мостом в никуда! — огрызнулся Виктор. — Родить детей в этой консервной банке, чтобы они выросли, зная только эти стены? Чтобы они умерли от той же радиации, что и мы? Обречь их на эту тюрьму? Это не надежда. Это жестокость.

— Это математика, — ровно вмешалась Лилиан. Она перевела проблему в привычную ей плоскость вычислений, потому что на мгновение ощутила ледяной укол паники. Беременность. Роды. Неконтролируемый хаос биологии, гормонов, эмоций. То, что нельзя просчитать. — Вероятность нашего дожития стремится к нулю. Вероятность сохранности Архива — тоже. Единственная переменная с потенциалом к выживанию — это новое поколение. Наши тела — самый надежный ковчег из всех. Это единственное логичное решение.

— К черту твою логику! — закричал Виктор. — И к черту систему! Речь не о логарифмах, а о том, имеем ли мы право принимать такое решение за тех, кто еще не родился!

— Мы не можем не принять его, — голос Арджуна был полон тихой, выстраданной мудрости. Он снова увидел лицо сына, его доверчивый взгляд. И понял, что молчание будет предательством. — Мы уже приняли его, когда согласились на эту миссию. Мы думали, что везем будущее в этих контейнерах. А оказалось, что мы должны стать этим будущим. Да, это страшно. Да, это может быть бессмысленно. Но это... единственное, что у нас осталось. Единственный способ не дать цепи прерваться.

Их молчание было страшнее любого спора. Оно было молчанием людей, которые увидели за горизонтом пропасть — и поняли, что мост через неё должны построить своими телами.

Они замолчали, стоя посреди умирающего Архива. Четыре человека, зажатые между мертвым прошлым и нерожденным будущим. И каждый из них в эту минуту делал свой выбор. Не как член экипажа. А как последний представитель своего вида. Выбор между гордым, но бессмысленным угасанием и последней, отчаянной ставкой на жизнь.

Глава 12: Семьдесят два часа

ВРЕМЯ ДО ПОДТВЕРЖДЕНИЯ: 71:32:15...

Таймер на главном экране отсчитывал не просто секунды. Он отсчитывал остатки их человеческой свободы. Корабль стал похож на смертельные песочные часы. Песок не осыпался вниз — он поднимался вверх. И каждый его новый слой был ещё одним отнятым у них куском свободы.

Экипаж перестал существовать как единое целое. Каждый забился в свой угол, в свою агонию, не в силах выносить даже взгляд другого. Тишина в коридорах обрела вес, она давила, мешала дышать.

Ева сидела в архивном отсеке. Холодный свет от инфокристаллов освещал ее лицо, пока на голографических экранах перед ней беззвучно сменялись виды Земли. Она открыла личный журнал.

«Нас отправили в космос, чтобы мы несли надежду, — писала она. — А теперь нас превращают в биологический инкубатор. Я боюсь не смерти. Я боюсь, что, согласившись, мы предадим все, ради чего летели. Предадим тех улыбающихся детей на этих фотографиях».

Она смотрела на Землю на экране и чувствовала, что больше не может вспомнить её запах. Трава. Дождь. Разогретый асфальт. Всё это исчезало, словно сон, который пытаешься удержать пальцами, но он рассыпается сквозь них холодным пеплом.

Виктор заперся в тренажерном зале. Отсек был пуст и стерилен, тихо гудели гравитационные компенсаторы. Он не тренировался. Он просто сидел на полу, глядя на свои руки.

Я всю жизнь ломал стены, — думал он. — А теперь не могу сломать даже эту проклятую надпись. Они не спрашивают. Просто ставят таймер, будто мы — программа. И самое страшное — я не знаю, что делать. Впервые в жизни я не знаю, что бить.

Он впервые понял: сила — это не мышцы. Сила — это когда можешь выстоять перед тем, что невозможно изменить. И он не был уверен, хватит ли его сил на это.

Лилиан, как всегда, работала. Она сидела перед своей консолью, составляя вероятностные модели генетической устойчивости. Цифры, графики, прогнозы. Это был ее способ сбежать от хаоса чувств в упорядоченный мир логики. Но в отдельном, зашифрованном файле она написала одну строку: «Вероятность моего собственного психологического срыва в случае материнства — 47%. Приемлемый риск».

Арджун сидел в своей аскетичной каюте. Он держал в руках старый, потертый кожаный браслет — единственное, что связывало его с Землей.

Все, что мы делаем, — не ради себя, — записывал он. — Мы — звено в цепи. Каждый наш шаг — это мост для тех, кого мы никогда не увидим. Значит ли это, что мы меньше люди? Или, наоборот, больше?

Их добровольную изоляцию прервал резкий и пронзительный сигнал тревоги. ОШИБКА: АРХИВ ДАННЫХ. ПОВРЕЖДЕНИЕ: БЛОК А-719 (ВОСПОМИНАНИЯ).

Они бросились в серверный отсек. Воздух пах перегретым кремнием и озоном. Часть архива, где хранились их личные прощальные сообщения с Земли, была безвозвратно утеряна. Голоса их семей, последние улыбки родных — все это превратилось в цифровой шум.

В этот миг они потеряли не информацию — они потеряли свидетелей своей жизни. Родители, дети, любимые — оставались не живыми людьми, а смутными образами, которые со временем обязательно исказятся. От них самих останется только то, что они смогут удержать в памяти. И память уже дрожала.

— Сначала дети по приказу, теперь и наши воспоминания украли! — прохрипел Виктор. — Мы — пустые оболочки! — Нет! — Ева вытирала слезы. — Мы должны сохранить хоть что-то!

Лилиан подняла на нее пустой взгляд.

— Данные исчезают. Это энтропия. Настоящее наследие — не в файлах. Оно в живых носителях. В нас.

Это был последний удар. Система методично отнимала у них все, что делало их людьми, оставляя лишь одну функцию. Биологическую.

Эта общая потеря сделала то, чего не смог сделать страх — она разрушила стены их одиночества. Смотреть на пустые экраны в одиночку было невыносимо. К вечеру следующего дня, без слов, они один за другим сошлись в центральном отсеке. Не чтобы спорить. А просто чтобы не быть одним. Они сели за общий стол.

Тишина между ними была уже не враждебной, а общей, траурной. На стене беззвучно сменялись цифры таймера: 48:02:11 ДО

ПОДТВЕРЖДЕНИЯ.

Стол стал алтарём, на котором они приносили в жертву свои страхи. Никто не говорил — но каждый чувствовал, как хрупко держится их остаточная человеческость. Ещё чуть-чуть — и она рассыплется на куски, как кристаллы в Архиве.

— Ну что, будем спорить, кто первый встанет в очередь на «осеменение планеты»? — горько усмехнулся Виктор, не выдержав молчания. Ева резко подняла на него глаза. — Это не смешно, Виктор.

— А что, плакать будем? — его запал быстро сошел на нет. Он опустил голову на руки. Когда он заговорил снова, его голос был тихим и усталым. — Я не хочу, чтобы моя жизнь свелась к тому, чтобы быть... клеткой для генов. Просто деталью в их механизме.

Ева пораженно посмотрела на него. Это был не разъяренный зверь, а измученный, напуганный человек.

— Значит, ты отказываешься от миссии? — спросила она. Виктор поднял голову, и в его глазах была чистая, неподдельная боль. — Я не знаю. Может, миссия уже убила нас в тот день, когда мы сели в эти капсулы. Я просто боюсь, — прошептал он, почти сам себе. — Что все это зря. Что никто не дойдет.

В этот момент тишину нарушил тихий системный сигнал. Их спор, их боль — все это было просто данными. Экран холодно зафиксировал их состояние и выдал рекомендацию: ОТМЕЧЕНА ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ НЕСТАБИЛЬНОСТЬ ЭКИПАЖА. РЕКОМЕНДОВАНО: ПРОТОКОЛ КОГНИТИВНОЙ

ГАРМОНИЗАЦИИ.

Они замерли, ожидая новой ментальной пытки. Но вместо этого по кораблю разнесся уже знакомый, пронзительный сигнал, от которого у всех похолодело внутри. Сигнал принудительной активации из криогенной секции.

— Нет... еще один? — выдохнула Ева. Лилиан уже была у консоли. На схеме криоотсека мигал красный индикатор. — Капсула номер одиннадцать, — ее голос был напряженным. —

Система вводит новую переменную.

Они бросились в криоотсек. Процесс разморозки уже шел. Но в этот раз все было иначе. Никаких конвульсий. Когда крышка с шипением открылась, мужчина внутри не закричал. Он медленно сел, оглядел свои покрытые инеем руки, а затем поднял на них спокойный, но абсолютно потерянный взгляд.

Он выглядел так, будто проснулся не из сна, а из смерти. И в его глазах была тишина человека, который понял что-то страшное ещё до того, как услышал их голоса.

— Протокол... нарушен, — произнес он хрипло, и это был не вопрос, а констатация факта. — Какой год? Ева узнала в нем специалиста по этике и праву, которого видела на предполетных брифингах.

— Камал...

Глава 13: Расчет

После спора в Архиве на корабле повисла тяжелая, гнетущая тишина. Идея, которую они выстрадали, — идея о «живом наследии» — не объединила их. Наоборот, она изолировала каждого в его собственном ужасе. Сама идея «живого наследия» была как нож, воткнутый в их общее сердце. И теперь каждый из них ходил по кораблю с этим ножом внутри, стараясь не делать резких движений. Они разошлись по отсекам, избегая даже взглядов друг друга. Каждый в одиночку пытался переварить чудовищную мысль: их тела — это последний ковчег.

Ева сидела в командирском кресле, глядя на пустой экран. Она думала не о протоколах, а о том, каково это — вынашивать ребенка, зная, что он никогда не увидит голубого неба. Виктор заперся в тренажерном зале, яростно выжимая из своего тела последние силы, словно физическая боль могла заглушить боль экзистенциальную. Лилиан и Арджун молчали, каждый погруженный в свои расчеты и воспоминания. Их стало шестеро. Шесть сломленных душ, которым предстояло решить судьбу человечества.

И в эту тишину, словно дождавшись идеального момента, вмешалась система.

Центральный экран на мостике ожил без предупреждения. Не было ни сигнала тревоги, ни системной ошибки. Лишь ровные белые буквы, появившиеся в абсолютном безмолвии. Они выглядели как прямой ответ на их невысказанные муки.

Им казалось, что система не просто следит за ними. Она слушает их мысли. Сначала мягко подталкивает, потом отнимает выбор, а теперь — выдаёт вердикт, будто врач, уже знающий диагноз, но дающий пациенту время «попережить».

АКТИВАЦИЯ ПРОТОКОЛА «НАСЛЕДИЕ».

Ева вздрогнула. Она почувствовала себя так, словно машина заглянула ей прямо в душу, услышала их отчаянный спор в Архиве и теперь выносила свой холодный, механический вердикт.

ПЕРЕСЧЁТ ГЕНЕТИЧЕСКОГО ПУЛА. АНАЛИЗ СОВМЕСТИМОСТИ АКТИВНЫХ СУБЪЕКТОВ.

Виктор, привлеченный свечением экрана, вошел на мостик. Он увидел строки и замер.

— Она... она слушала, — прохрипел Виктор. — Все это время. Это была не наша идея. Она вела нас к ней с самого начала.

Ева почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод. Машина, лишённая сознания, услышала их отчаяние. Значит, отчаяние было алгоритмом. Значит, их страдания стали частью расчёта. А это было страшнее любой ошибки системы.

В этот момент на экране появился результат бездушного анализа. Итог их жизней, сведенный к генетике.

АНАЛИЗ ЗАВЕРШЁН. ОПТИМАЛЬНЫЕ ПАРЫ ДЛЯ МАКСИМИЗАЦИИ УСТОЙЧИВОСТИ ПОТОМСТВА: ПАРА А:

ЕВА РОШЕ + КАМАЛ АЛЬ-ХАМЗА ПАРА B: ЛИЛИАН АРЧЕР + ВИКТОР КРОСС ПАРА C: КЭТИ МИЛЛЕР + АРДЖУН РАО

Еву качнуло. Удар был не в том, что ее заставляли. Удар был в том, с кем. Камал. Мудрый, спокойный, чужой мужчина, которого она уважала, но... Вся ее жизнь, ее тело, ее будущее свелось к строчке в отчете.

Их имена на экране выглядели как надгробные надписи. Не о любви, не о судьбе — о селекции. Как если бы человечество решило само стать собственным скотоводом.

— Это не наука, это насилие! — голос Евы звенел от возмущения. Она кричала не на систему, а на саму себя — за то, что на мгновение поверила, что у них может быть выбор. — Мы люди, а не лабораторные крысы!

Виктор горько, беззвучно рассмеялся. Он посмотрел на свое имя рядом с именем Лилиан. — Ну конечно. Идеальная пара. Огонь и лед. Хаос и порядок. Значит, для нее я не мужчина, а просто образец ДНК с подходящими характеристиками. Логично.

Арджун, вошедший вместе с Кэти, молчал. Он посмотрел на испуганное лицо девушки, которая инстинктивно попятилась, увидев свое имя рядом с его. Она жалась в углу, глядя на него, как на часть того же кошмара. Его назначенной партнершей была девушка, которую он едва знал, призрак, выдернутый из небытия. Его сердце сжалось от чувства глубокой несправедливости не только за себя, но и за нее.

— Это не вопрос желания, — вмешалась Лилиан, ее голос был ровным, но в нем слышался металл. Она пыталась убедить не их, а саму себя. — Если мы хотим, чтобы дети дожили до планеты, пары должны формироваться так, чтобы свести к минимуму риск вредных мутаций. В этом нет ничего личного. Это математика.

— Жизнь — не математика, Лилиан! — крикнула Ева.

— Но она подчиняется ее законам, — ровно ответила Лилиан, не поднимая глаз от экрана.

Словно боялась встретиться с кем-либо взглядом.

Камал, который до этого молча наблюдал за ними, заговорил. Его голос, голос специалиста по этике, был единственным, что звучало спокойно и весомо в этом хаосе.

— Система предлагает нам самый эффективный путь. Но она не учитывает одного. Доверия. Человеческого тепла. Без них ребенок, рожденный даже от самых идеальных генов, вырастет сломленным. Она дала нам расчет. Наша задача — наполнить его человеческим содержанием. Найти друг в друге не партнера по протоколу, а... опору.

Он говорил спокойно, но в его голосе было чтото древнее — голос человека, который понимал: мораль — это роскошь тех, кому не грозит вымирание. Остальным достаётся долг.

Под приказом системы появился таймер.

ВРЕМЯ ДО НАЧАЛА ПЕРВОГО ЦИКЛА:

168:00:00. У них была неделя. Неделя, чтобы смириться с тем, что их последняя надежда на свободный выбор была отобрана и превращена в инструкцию.

Они разошлись, оставив Еву одну перед светящимся экраном. Она смотрела на свое отражение, наложенное на имена.

Если мы согласимся — мы теряем себя, — думала она. — Если откажемся — теряем будущее.

Что страшнее?

Глава 14: Человеческий фактор

ПЕРВОЕ ОКНО ЗАЧАТИЯ. ЗАПУСК ПРОТОКОЛА ЧЕРЕЗ 48:00:00.

Два дня. Таймер холодно отсчитывал время, и его цифры, словно клеймо, светились на каждом терминале. Цифры мерцали, как отсчитывающийся живой импульс. Ева поймала себя на мысли, что они больше не выглядят как часы. Они похожи на биение сердца — сердца, которое принадлежит не им.

Экипаж разделился. Не по приказу — по внутреннему напряжению, которое стало плотным,

как туман. Они инстинктивно избегали друг друга, особенно тех, с кем их связала бездушная строка на экране. Каждая пара, назначенная системой, искала свой угол в этом металлическом чреве.

Первой под удар попала Ева. Она сидела в стерильно-белом медотсеке на краю диагностической кушетки, пока автоматический манипулятор с холодным жужжанием брал у нее анализы. Когда Ева вошла в медотсек, она почувствовала себя не пациенткой, а экспонатом.

Машины отслеживали её биоритмы с равнодушием, в котором было что-то почти издевательское.

Ее руки до боли вцепились в края сиденья. На экране над кушеткой появился вердикт:

ОВУЛЯЦИЯ: ЧЕРЕЗ 30 ЧАСОВ. СОВПАДЕНИЕ С ОКНОМ ПОДТВЕРЖДЕНО.

Она побледнела. Она будет первой.

Ева медленно повернула голову к Камалу. Он стоял рядом, его лицо было сосредоточенным, а в глазах читалась усталая боль. Он смотрел на нее не как на партнершу по протоколу, а как врач смотрит на пациента, которому предстоит тяжелая процедура.

— То есть... я? — ее голос сорвался. — Я должна быть первой?

Камал медленно кивнул. — Система не ошибается в биологии. Но... она ошибается во всем остальном. Решать тебе, Ева. Никто не имеет права приказывать.

Она резко встала, ее лицо вспыхнуло от гнева и унижения.

— Она уже приказала! Своим «анализом», своим «графиком»! — она говорила почти шепотом, но в нем было больше ярости, чем в любом крике. — Она отняла у меня не просто право решать. Она отняла у меня... мечту. Мечту о том, что это могло бы быть по-другому. С кем-то, кого я выбрала бы сама. С любовью. А она... она назвала это «калибровкой протокола»!

Она не мечтала о сказке. Она мечтала о выборе. О праве сказать «да» или «нет», не потому что так велит программа. И теперь эта простая мечта казалась чем-то недостижимым, как возвращение на Землю.

И пока Ева боролась со своим унижением, в другой части корабля Виктор пытался выжечь свое в ярости.

В тренажерном зале пахло потом и ионизированным воздухом. Виктор яростно крутил педали силового велотренажера, выставив нагрузку, имитирующую подъем в гору при двух G. Он пытался довести тело до такого изнеможения, чтобы оно забыло, что оно — не его. Что оно — инструмент. Лилиан вошла тихо, ее шагов не было слышно за гулом компенсаторов.

— Ты сбегаешь? — спросила Лилиан.

— Я готовлюсь, — прохрипел Виктор, не сбавляя темпа. — Не хочу, чтобы ты думала, что это для меня что-то значит. Просто работа. Механика.

Лилиан подошла ближе.

— Я и не думаю о тебе, Виктор. Я думаю о результате. О том, что это должно сработать. Потому что если я начну думать о... процессе, — она на мгновение запнулась, — я не смогу этого сделать.

Виктор резко затормозил, соскочив с тренажера. Тяжело дыша, он посмотрел на нее. Его агрессия уступила место тяжелой, пронзительной серьезности.

— Вот именно. А я — о тебе. Я думаю, что ты, со всей своей логикой и расчетами, сейчас боишься не меньше моего. Потому что это — единственное, что нельзя просчитать. И я не хочу, чтобы ты была в этом одна.

Эта фраза повисла в воздухе. Лилиан впервые опустила глаза, рассматривая свои неподвижные руки. Ее ледяной барьер, казалось, на мгновение дрогнул.

Они стояли рядом — два человека, каждый из которых боялся своего отражения. И впервые за всё время миссии между ними возникло не презрение и не логика, а что-то похожее на человеческую близость — хрупкую, как нитка между звёздами.

В то же самое время, в тишине жилого блока, двое других пытались найти опору в простом человеческом участии.

Кэти сидела на койке в своей аскетичной каюте, обхватив колени. Она выглядела хрупкой и потерянной, как ребенок, заблудившийся в бесконечном коридоре. Арджун сел рядом на пол, не вторгаясь в ее пространство. Он помнил, как его жена боялась уколов, как он держал ее за руку. Он помнил, как они мечтали о втором ребенке. Эти воспоминания были сейчас почти физической болью.

— Я... не могу, — прошептала Кэти. — Все это... как будто меня ломают на части.

Арджун ответил мягко. Он протянул руку и осторожно коснулся ее плеча. Кэти не отпрянула.

— Я не буду тебя ломать, — сказал он, и в его голосе прозвучало эхо той нежности, которую он хранил для своей семьи. — Я буду рядом. Мы просто... поговорим. О чем угодно. О доме. О том, чего мы боимся. И если в конце ты скажешь «нет»

— это будет наш выбор. Не их.

Кэти медленно выдохнула. И в её хрупком силуэте Ева увидела не жертву, а девушку, которая пытается выжить среди машин, для которых человеческая душа — помеха. То, что Арджун сказал ей, было первым истинно человеческим жестом за долгие недели.

Она подняла на него заплаканные глаза. Впервые в них мелькнула не только паника, но и слабая, робкая благодарность.

К вечеру это напряжение, копившееся в каждом углу, неизбежно сошлось за общим столом в центральном отсеке. Виктор попытался разрядить обстановку своей обычной броней из сарказма.

—Ну что, давайте составим график?

«Понедельник — легкая романтика, вторник — по уставу»?

— Замолчи, Виктор! — Ева ударила ложкой по столу. — Это не смешно!

— А что, смешно, что с нами обращаются, как с племенным скотом?! — огрызнулся Виктор.

— Это не ферма. Это выживание, — ровно ответила Лилиан, но ее взгляд был устремлен в пустоту.

— Прекратите, — вмешался Камал, его голос был твердым, но усталым. — Именно этого она и хочет. Чтобы мы перегрызлись, как звери в клетке. Чтобы мы забыли, что единственное, что у нас осталось — это мы друг у друга. Способны ли мы проявить заботу, а не просто исполнить протокол?

Внезапно их спор прервал вой сирены.

ПЕРЕГРЕВ СЕКЦИИ ХРАНЕНИЯ.ТЕМПЕРАТУРА ПРЕВЫШАЕТ НОРМУ НА +4,7°C. РИСК ПОВРЕЖДЕНИЯ

ЭМБРИОНОВ.

Все кинулись в технический отсек. Потоки горячего воздуха ударили в лицо. Личные драмы мгновенно испарились, сменившись отточенными рефлексами.

Их разговоры, страхи, решения — всё это рассыпалось в одну секундную трещину. Корабль не давал им роскоши эмоций. Он напомнил им: главное не в том, чего они хотят. Главное — что они обязаны сохранить.

— Я и Камал — к охлаждающим контурам! — крикнул Виктор, уже срывая защитную панель. — Лилиан, Арджун — датчики, дайте обходной путь! Ева, Кэти — страхуйте кабели питания!

Они двигались слаженно, почти без слов, как единый организм. Они справились. Но когда жара спала, и вой сирены сменился тихим гулом систем, в отсеке повисла тяжелая тишина. Они спасли будущее, которое их ломало.

— Вот и ответ, — сказал Камал, его голос был глухим. — Пока мы спорим, достойны ли мы... система напоминает: выбора нет. Мы должны.

На главном экране появилась новая строка:

ПОДГОТОВКА ЗАВЕРШЕНА. ПЕРВОЕ ОКНО НАСТУПАЕТ ЧЕРЕЗ 24 ЧАСА.

РЕКОМЕНДАЦИЯ: ИЗОЛЯЦИЯ ПАР.

Двери их личных кают автоматически подсветились. Каждая — своим цветом. Их разделили.

Когда двери кают подсветились, Ева почувствовала, что корабль будто разделяет их не пространством, а судьбами. Каждый вход в выделенную каюту был шагом в неизвестность — не как солдат, а как будущий родитель. И никто из них не был к этому готов.

Глава 15: Мост через бездну

Ночь на корабле была особенной. Не тихой, а звенящей от невысказанного напряжения. В кают-компании, ставшей неофициальным залом ожидания, остались лишь Виктор, Арджун и Лилиан. Арджун молча смотрел на свои руки, словно впервые видя в них не инструмент ученого, а звено в цепи поколений. Лилиан погрузилась в планшет, но на экране было лишь темное, отражающее ее лицо стекло. А Виктор нервно щелкал зажигалкой. Сухой, резкий звук разносился по всему отсеку, отмеряя секунды чужого испытания, которое совсем скоро станет и его собственным.

А в нескольких метрах от них, за герметичной дверью, двое других готовились ступить на свой мост.

В аскетичной каюте Евы и Камала свет был приглушен. Она стояла у иллюминатора, глядя в черноту, усыпанную ледяными искрами звезд. Камал подошел к стене и одним движением отключил внутреннюю камеру. Красный огонек над дверью погас. Их личное пространство теперь принадлежало только им.

— Я всю жизнь спасал жизни, — тихо сказал Камал. — Сегодня я должен помочь новой начаться. Это почти то же самое. Только страшнее.

Ева повернула к нему голову. В ее глазах стояли слезы, но голос был тверд.

— Это не похоже, Камал. Ни капли. Я боюсь, что это не про любовь. Не про надежду. Это про исполнение приговора.

Ева вдруг поймала себя на странной мысли: если бы всё было по-другому, если бы они познакомились на Земле, в больнице, на лекции, где угодно — она бы скорее всего прошла мимо него. Не потому что он был плохим. А потому что она тогда была другой. А теперь вот — зависима от его дыхания, от его спокойствия. И это пугало сильнее всего. Как можно строить близость на страхе, что иначе всё погибнет?

— Тогда пусть это будет наш приговор, — прошептал Камал, мягко беря ее руки в свои. Его ладони были теплыми и сильными. — Но наш, а не ее. Мы можем превратить протокол в ритуал. Приказ — в выбор. Механику — в близость.

Их глаза встретились. В них была не страсть, а глубокое, выстраданное понимание. Не желание, а безграничное доверие. Они пошли на это не с радостью, а с тихой, отчаянной решимостью двух людей, которые поняли, что даже в безвыходной ситуации можно построить мост. Мост через бездну, сотканный из человеческого тепла.

В общем отсеке Виктор услышал, как за дверью их каюты погас свет, и горько усмехнулся. — Ну что, у нас там первые жертвы эксперимента.

Лилиан подняла голову от темного экрана.

— Это не жертва, Виктор. Это вклад.

— Вклад во что? В то, чтобы нас поскорее заменили?

Арджун, который до этого молчал, наконец заговорил.

— Иногда жертва и есть самый большой вклад, — сказал Арджун, и его тихий голос заставил

Виктора замолчать и спрятать лицо в ладонях.

Утро наступило неловко. В кают-компании никто не разговаривал, слышался лишь звон посуды.

Ева и Камал вошли последними. Они сели рядом, и в том, как близко они сидели, чувствовалась невидимая нить, которая и притягивала, и пугала.

Виктор, не выдержав молчания, попытался разрядить обстановку.

— Ну, как? Все по инструкции?

Он понимал, что перегнул палку, но слова сами выскочили — как шпилька, которой прикрывают собственную тревогу. Ему было проще злиться, чем признать: в глубине души он боялся провала не меньше всех. И боялся, что когда придёт его очередь, он не справится — не технически, а эмоционально. И этот стыд раздражал его ещё сильнее.

Ева резко поставила чашку на стол. Ее глаза сверкнули гневом.

— Еще одно слово, Виктор, — ее голос был низким и опасным. — И я вышибу тебе зубы.

Камал положил руку ей на плечо.

— Это не твой предмет для насмешек, — сказал Камал, спокойно глядя на Виктора. — Завтра — твоя очередь.

Виктор поперхнулся. А Лилиан, сидевшая напротив, холодно взглянула на него.

— И ты будешь молчать, Виктор, — ее голос был, как всегда, ровным. — Даже если будешь дрожать от страха.

Следующие дни прошли как в тумане, в котором каждый по очереди брел на свою Голгофу.

Сначала настала очередь Виктора и Лилиан. В их каюте он не находил себе места, нервно шагая от стены к стене. Она же просто сидела на койке, идеально ровно, и смотрела в одну точку.

Она сидела неподвижно, но мысли метались, как испуганные птицы. Не от Виктора. От самой себя. Она понятия не имела, как «быть» в этой ситуации — как позволить телу перестать быть просто инструментом анализа. Если я ошибусь? Если я буду неумелой? Если он заметит? Мысли были нелепыми, почти подростковыми — и именно это выбивало её из равновесия.

Тишина в каюте была не пустой, а тяжелой, наполненной невысказанными словами.

— Ты знаешь, — сказал Виктор наконец. — Я выбрал бы тебя. Даже без системы. Потому что ты умеешь выживать.

Он ждал ответа, насмешки, анализа. Но она не ответила, лишь чуть заметно кивнула, не поворачивая головы. И этот молчаливый жест признания значил для него больше, чем любые слова.

Затем настал черед Арджуна и Кэти. Их каюта была наполнена не напряжением, а тихим, почти осязаемым страхом. Кэти сжалась в комок на своей койке, ее плечи мелко дрожали. Арджун присел рядом с ней на пол, протягивая ей кружку с теплым питательным бульоном.

— Я не прошу тебя быть сильной, Кэти, — сказал Арджун тихо. — Просто будь. Я здесь. Мы пройдем через это вместе. Или не пройдем. И это тоже будет наш общий выбор.

Она взяла кружку, ее пальцы коснулись его. Она не ответила, но впервые за долгое время ее плечи перестали дрожать.

Когда все было кончено, экипаж собрался в центральном отсеке. Они были измотаны не физически, а морально. Они избегали смотреть друг на друга, но каждый чувствовал — что-то изменилось. Они сделали то, что должны были.

Они построили свой мост.

Система, невидимая и безжалостная, зафиксировала результат. На главном экране появилась короткая, бездушная строка: ЭТАП 1: ВЫПОЛНЕН.

Глава 16: Новая жизнь

Прошел месяц. Корабль жил в новом, тягучем ритме — ритме ожидания. Напряжение, копившееся месяцами, не исчезло, но сменилось хрупкой, почти болезненной тревогой. Надежда была так близко, что ее было страшно спугнуть.

В медотсеке Камал проводил плановые анализы. Ева сидела в диагностическом кресле, глядя в иллюминатор, ее дыхание было ровным, но руки, лежавшие на коленях, мелко дрожали. Лилиан стояла рядом, бесстрастно наблюдая за показателями на мониторе. Вдруг ее глаза, обычно спокойные, расширились.

— Камал... — ее голос был тихим. — Смотри.

На экране, поверх сухих цифр, вспыхнул график. Линия гормонального фона, всегда почти ровная, теперь поднималась — слабая, но уверенная кривая, пульсирующая, как самый первый удар сердца.

— Это... — прошептал Камал, его рука дрогнула. — Это больше, чем мы смели надеяться.

Он повернулся к Еве. В его взгляде было столько эмоций, сколько она не видела за все время их полета: и трепет, и страх, и бесконечная нежность. Она смотрела на него, и на ее лице отражались те же страх и чудо.

Она ощущала не радость — а какое-то странное, неровное тепло внутри. Тепло, напоминающее не восторг, а... смущение? Неловкую гордость? Она боялась назвать это счастьем, чтобы не сглазить. И где-то глубоко — маленькая, слабая мысль: я справлюсь? я не подведу? Стыдно было даже думать так — но мысль упорно возвращалась.

— Это больше, чем мы сами, — тихо сказал он. — Это миссия, которая дышит нашими телами.

Виктор, Арджун и Кэти, услышав их голоса, вошли в отсек. Их взгляды тут же устремились на экран. В помещении воцарилась густая тишина, наполненная невысказанными страхами и зарождающейся надеждой. Никто не улыбался. Чудо было слишком большим и слишком пугающим, чтобы радоваться ему открыто.

Ева медленно поднялась.

— А если... если эти дети потом нас возненавидят? — прошептала она, задавая вопрос, мучивший их всех. — За то, что мы родили их в этой железной клетке?

Виктор подошел к ней. Его лицо было серьезным, без капли прежнего сарказма.

— Пусть ненавидят, — сказал он глухо. — Зато будут живы.

Семь месяцев протекли, как один долгий, затаенный вздох. Корабль изменился. Прежние конфликты утихли, сменившись общей, почти суеверной заботой. Три женщины — Ева, Лилиан и Кэти — носили под сердцем новую жизнь, и их медленная походка задавала новый ритм всему экипажу. Мужчины стали другими: резкость Виктора уступила место хмурой опеке — он по три раза на дню лично проверял фильтры регенерации воздуха; задумчивость Арджуна превратилась в постоянную тревогу; а спокойствие Камала стало той скалой, на которую опирались все. Они больше не были просто экипажем, выполняющим протокол. Они стали стаей, оберегающей свое будущее.

И вдруг раздался крик. Не сигнал тревоги. Человеческий крик, полный боли. Все замерли. Камал бросился в медотсек. Там, на биокушетке, лежала Лилиан, и ее лицо, обычно непроницаемое, было искажено страданием.

— Роды, — коротко бросил Камал, его голос был напряжен, но спокоен. — Началось. Раньше срока.

Виктор застыл у входа, растерянный, как мальчишка. Лилиан, гений системного анализа, сейчас была просто женщиной, которая боролась за жизнь.

— Я не могу... — прошептала она, ее пальцы вцепились в простыню.

— Можешь, Лилиан, — голос Камала был тверд. — Дыши. Ты можешь.

Она никогда не думала, что боль может быть такой... земной. Ни грамма философии, ни одной формулы — только тело, сжимающееся вокруг единственной мысли: лишь бы он выжил. И впервые в жизни она не анализировала — а молилась. Не знамо кому. Просто — кому-то.

И в этот самый момент корабль содрогнулся. Резкий, скрежещущий удар прокатился по всему корпусу. ВНИМАНИЕ! МНОЖЕСТВЕННЫЕ МИКРОПРОБОИНЫ ПО ЛЕВОМУ БОРТУ. РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ.

— Микрометеоритный дождь! — крикнул Арджун, бросаясь к аварийной панели.

Он ругал систему, ругал корабль, но на самом деле ругал себя. Теперь, когда дети были не просто идеей, а живыми жизнями — каждая ошибка пугала его вдвойне. Он впервые за всю жизнь поймал себя на том, что больше боится не смерти, а того, что может не успеть защитить.

Снаружи бушевал хаос. Внутри, в медотсеке, рождалась жизнь. Две битвы за выживание слились в одно. Пока Виктор и Арджун отчаянно латали пробоины, а Ева и Кэти поддерживали давление, в медотсеке раздался еще один крик. Но уже не от боли. Тонкий, требовательный, полный невероятной жажды жизни.

Когда они, наконец, справились с аварией, и шипение воздуха прекратилось, из медотсека вышел Камал. Его лицо было бледным и мокрым от пота, но в глазах светилась чистая радость.

— Это мальчик, — сказал он, его голос дрожал. — Лилиан... она справилась.

Виктор бросился к двери. Заглянув внутрь, он увидел Лилиан, уставшую, но живую, и крошечный сверток у нее на груди. Он прислонился к стене, и по его щекам потекли слезы, которых он не стыдился.

— Ни одна статистика... ни один протокол не предскажет этот звук, — прошептал он, и в его голосе не было ничего, кроме благоговения.

Следом за первым криком раздались и другие. С разницей в несколько недель на свет появились дочь Евы и Камала, Амалия, и сын Кэти и Арджуна, Ной. Корабль, который еще недавно был гнетущей тюрьмой, превратился в шумную, хаотичную, но живую коммуналку. Тишина навсегда покинула эти стены. Теперь она была наполнена звуками, которых здесь никогда не было: требовательным плачем, удивленным агуканьем и, иногда, счастливым смехом.

Виктор, который раньше ворчал на каждую поломку, теперь ворчал на мокрые пеленки и бессонные ночи.

— Мы превратились в ясли на ядерном реакторе, — пробормотал он однажды вечером, глядя, как Лилиан пытается убаюкать их сына,

Алексея.

Ева, качавшая на руках свою дочь Амалию, покачала головой, и ее лицо освещалось мягким светом.

— Нет, Виктор, — сказала она. — Мы стали семьей.

Глава 17: Первая школа

Год 7. Урок неба.

Корабль больше не был тихим. Его вечный гул теперь тонул в топоте маленьких ног, в звонком смехе, который эхом разносился по металлическим коридорам, и в детских спорах, вспыхивавших ярко и коротко.

Гидропонный отсек, когда-то спасенный от гибели, превратился в игровую площадку — зеленый, влажный, пахнущий настоящей, живой землей оазис посреди стерильного металла.

Здесь, под ровным, мягким светом фитоламп, проходили первые уроки. И с самого начала стало ясно: на «Голиафе» было три школы, и вели их очень разные наставники, которые учили не просто наукам, а трем разным способам любить этот странный, новый мир.

Первую школу вела Ева. Она собирала вокруг себя шестерых детей, усаживала их на мягкие маты и с помощью голографического проектора показывала им мир, которого они никогда не видели.

— Зем-ля, — говорила она, и ее голос был полон нежности. В центре комнаты медленно вращался сияющий голубой шарик. — Это наш дом. Тот, который мы покинули, чтобы вы могли найти новый.

Она смотрела на лицо своей дочери Амалии и видела в ее серьезных глазах целый мир, который нужно было наполнить смыслом.

Алексей, сын Виктора и Лилиан, тут же протянул руку, пытаясь потрогать голограмму.

— А там есть... небо? — спросила Амалия.

Ева на мгновение замолчала — не из-за воспоминаний, а потому что вдруг поняла: ее дочь

представляет небо совсем иначе. Не как голубой купол. А как что-то... чужое, невозможное. И Еве стало больно от мысли, что всё, что для нее было воздухом, для детей — мифология.

Ева улыбнулась сквозь подступившие слезы.

— Да, милая. Огромное, голубое небо. И дождь. И ветер, который пахнет травой.

Она учила их не просто культуре. Она учила их тому, ради чего стоило выживать.

Вторую школу вела Лилиан. Она собирала детей в центре управления системами, среди гудящих серверов. На ее планшете были не картинки, а схемы.

— Каждый из вас — это переменная, — говорила она спокойно и четко. — Амалия — «Медицина». Алексей — «Инженерия». Вместе мы — система. Если система работает слаженно, корабль летит. Если одна переменная дает сбой...

— Бум! — радостно крикнул Алексей, показывая руками, как все взрывается.

Она не хотела улыбаться. Но мышцы сами дрогнули. Он был таким искренне хаотичным — как она в детстве, до того, как ее научили, что хаос «непродуктивен». Она смотрела на сына и впервые позволила себе подумать: может, иногда сбой — это не ошибка, а... жизнь.

Лилиан сдержанно кивнула. Она смотрела на своего сына — этого непредсказуемого, хаотичного мальчика — и впервые в жизни уравнение не сходилось. Эта «переменная» была дороже всей системы. И от этого логического сбоя, от этого пугающего и теплого чувства на ее губах появилась едва заметная, но настоящая улыбка. Она учила их выживанию. Но сама училась любить.

А была и третья школа, самая тихая. Ее вели Арджун и Кэти в архивном отсеке. Они не учили мечтать или выживать. Они учили помнить. Пережив собственный страх, они как никто другой понимали, как важно дать детям эмоциональный якорь. Арджун превращал сухие исторические файлы в легенды. Кэти показывала детям

искусство, уча их не просто смотреть, а чувствовать.

Их школа была мостом между сердцем Евы и разумом Лилиан. Они давали цифрам душу, а мечтам — историю.

Однажды, во время урока Евы, корабль едва заметно дрогнул. Свет фитоламп моргнул и погас. Дети испуганно закричали.

— Что это? — прошептала Амалия, прижимаясь к матери.Ева крепко обняла ее. — Все хорошо, милая.

Просто корабль... чихнул.

В этот момент в отсек ворвался Виктор. Его лицо было покрыто сажей.

— Микропробой. Сектор семь. Уже залатали, — бросил он, переводя дыхание. Он посмотрел на испуганные лица детей, потом на Еву. В его взгляде промелькнул не просто гнев инженера, а страх отца. Он увидел в толпе своего сына, Алексея, и его сердце на миг сжалось.

Он подошел к голопроектору и вместо Земли вывел на него схему их корабля. Красным мигала точка в районе грузового отсека.

— Вот, смотрите, — сказал он неожиданно спокойным голосом. Его обычная резкость исчезла, сменившись терпением. — Это наш дом. И он не вечный. Иногда в нем появляются дырки. И если мы не будем их вовремя чинить, — он посмотрел прямо на Алексея, — то весь воздух, которым мы дышим, просто вылетит наружу. И тогда не будет ни неба, ни Земли. Ничего.

Глядя на детей, он вдруг ощутил странное тепло. Не от гордости — а от того, что они слушали. И верили. И это было одновременно приятно и страшно: они зависели от него. А он — от их доверия.

Дети молчали. Они смотрели на красную точку, и в их глазах впервые появился не детский интерес, а тень взрослого понимания. В тот день закончился их урок о небе. И начался урок о вакууме.

Глава 18: Бунт и расплата

Год 16. Первые тайны.

Подростковый возраст на «Голиафе» наступил, как системный сбой — внезапно и неотвратимо. Дети, еще вчера с восторгом слушавшие сказки о Земле, теперь смотрели на своих родителей с вызовом. Их мир, ограниченный металлическими переборками, стал казаться им тесным.

Эпицентром этого тихого бунта стал Лекс (Алексей). В свои шестнадцать он был копией молодого Виктора — такой же упрямый и жаждущий действия. Но если его отец хотел ломать стены, то Лекс хотел найти за ними что-то новое.

— Мы живем по правилам для мира, который умер, — говорил он сверстникам, собравшись в заброшенном техническом коридоре. — Наши родители боятся всего, потому что помнят катастрофы. А мы — нет. Мы родились здесь. Это наш корабль, а не их музей.

Амалия, всегда более рассудительная, качала головой.

— Этот «музей» — единственное, что отделяет нас от вакуума, Лекс.

— Значит, мы должны знать его лучше, чем они! — парировал Лекс. — Весь сектор «Гамма» законсервирован. Они говорят, он опасен. А я говорю — они просто боятся, что мы найдем там что-то, что не вписывается в их уроки.

Где-то глубоко он надеялся, что найдёт оправдание своей беспокойности. Не тайну, не угрозу — а какое-то объяснение тому, почему ему так тесно в стенах, которые его родители называли домом. Он хотел не разрушать — он хотел понять, почему ему всегда мало.

И он предложил план: совершить ночную вылазку в сектор «Гамма», где, по слухам, хранились неотредактированные логи первых, самых страшных лет полета. Лекс был уверен: там скрыта правда об их настоящей истории, а не тот отфильтрованный миф, который им преподавали.

В ту ночь шестеро подростков, скользя тенями по коридорам, чувствовали себя первопроходцами. Лекс с помощью старого отцовского дешифратора вскрыл электронный замок. Дверь в сектор «Гамма» с натужным скрипом отъехала в сторону, выпуская облако пыли. Отсек был похож на кладбище механизмов: покрытые инеем контейнеры, разобранные серверные стойки, потухшие мониторы.

— Я могу его запустить! — возбужденно прошептал Лекс, ковыряясь в старом коммуникационном модуле.

— Не трогай! — предостерегла Амалия, но было поздно.

Он соединил два кабеля. Раздался тихий щелчок, вспыхнул аварийный свет. А потом они услышали вой сирены, ревущий по всему кораблю.На главном пульте заметались красные огни.

— Что за черт?! — Виктор был у консоли первым.

Лилиан мгновенно оценила ситуацию. — Короткое замыкание в секторе «Гамма». Скачок напряжения. У нас падает давление в гидропонике!

Когда они стабилизировали систему, Виктор уже знал, куда идти. Он открыл дверь в сектор «Гамма» одним ударом плеча. Шестеро подростков застыли в свете его фонаря. Воздух, казалось, загустел от напряжения. Лекс шагнул вперед.

— Это я. Моя идея.

Он хотел накричать. Очень. Но увидел в глазах сына тот самый взгляд — взгляд мальчишки, который боится больше, чем хочет признать. И всё внутри опустилось. Гнев был проще. Но рядом стоял не нарушитель. Ребёнок. Его ребёнок.

Виктор медленно подошел к нему. Все ждали крика. На мгновение его плечи напряглись, кулаки сжались — и тут же бессильно опали. Он смотрел на своего сына — такого же упрямого и глупого, каким он сам был когда-то — и чувствовал не гнев, а ледяной страх. Страх от того, как легко этот мир мог отнять у него сына.

— Ты чуть не убил нас всех, — сказал он тихо, и эта тишина была страшнее любого крика. — От скуки. Давление упало бы еще на десять пунктов — и все растения в саду погибли бы. Твои младшие братья и сестры голодали бы через полгода. Из-за твоего «приключения».

Он повернулся ко всем.

— Вы хотели узнать, что здесь? Здесь — обломки. Боль и смерть. А вы превратили это в игровую площадку. Вахта. Всем — двойная вахта на очистке фильтров. Месяц. И ты, — он снова посмотрел на Лекса, — завтра в шесть утра ждешь меня в реакторном отсеке. Будешь учиться. Не ломать, а чинить.

Год 17. Цена огня.

Наказание подействовало. Подростковый бунт сменился усердной работой. Казалось, кризис миновал.

Тревога взвыла без предупреждения. Не желтый сигнал сбоя, а пронзительный, ревущий красный. Огонь. Он начался в техническом коллекторе рядом с архивным сектором из-за изношенной проводки.

В тот день в архиве Арджун и Кэти занимались с младшей группой. Когда коридор заволокло едким дымом, они не растерялись.

— Сюда! Быстро! — крикнул Арджун, ведя испуганных малышей к аварийному люку в полу. Кэти передавала ему детей одного за другим.

Они успели. Последний ребенок скрылся в люке. Но в этот момент горящая балка рухнула с потолка, отрезав им путь.

На центральном мостике выли сирены, экраны мигали красным.

— Пожар в секторе «Дельта-7»! — кричал в рацию Лекс. — Температура растет, рискуем прожечь переборку к основному энергоканалу!

Виктор, оттолкнув сына, сам вцепился в консоль.

— Если огонь доберется до канала, реактор уйдет в защиту! Мы потеряем тягу!

Именно в этот момент на связь вышла Лилиан из инженерной лаборатории. Ее голос в динамиках был ледяным, абсолютно лишенным эмоций.

— Вариант только один. Немедленная герметизация всего архивного блока и разгерметизация в вакуум. Мы должны сбросить кислород. Это единственный способ убить пламя.

На одном из мониторов дрожало изображение с внутренней камеры архива. Сквозь дым были видны две фигуры — Арджун и Кэти. Они сидели на полу, обнявшись, и смотрели прямо в объектив. Они все понимали.

— Лилиан... там люди! — крикнула Ева, ее лицо было белым от ужаса.

— Там двое, — отрезала Лилиан. — А за этой стеной — девяносто восемь. Расчет окончен, Ева. Таймер — тридцать секунд до прогара. Решение принято.

Виктор застыл, глядя на экран. Он видел себя сорок лет назад, выбирающего между товарищами и миссией. Он медленно кивнул.

Лекс смотрел на мать, и в его взгляде был немой ужас. Он видел не гениального инженера, а женщину, которая выносила смертный приговор своим друзьям.

Она пыталась убедить себя, что делает это ради всех. Но в какой-то момент она вдруг ясно поняла: если она остановится — все увидят ее слабость. И это — тоже часть решения. Горькая, человеческая слабость внутри правильного действия.

— Активирую протокол «Красная линия», — произнесла Лилиан в микрофон. Ее рука неподвижно замерла над панелью, а затем решительно опустилась.

На мостике раздался глухой удар — сработали аварийные переборки. Изображение с камеры моргнуло и погасло.

Лилиан не отняла руку от панели. Она просто сидела, глядя на темный экран, и по ее неподвижному лицу медленно катилась однаединственная слеза. Расчет был верен. Протокол выполнен. Но впервые в жизни правильное решение ощущалось как непоправимая ошибка.

В тот день второе поколение повзрослело окончательно. Они поняли, что на этом корабле бывают ошибки, за которые платят не двойной вахтой, а жизнью. И бывают решения, которые страшнее любой ошибки.

Глава 19: Вахта

Год 30. Первая смена.

В центральном отсеке собрались все. Три поколения людей, для которых «Голиаф» был единственным миром. Воздух был торжественным, гул систем жизнеобеспечения казался тихим, как дыхание спящего гиганта. Младшие дети жались к родителям, инстинктивно чувствуя важность момента. Второе поколение стояло плотной, уверенной группой. А в стороне, в своих креслах, сидели они — старики. Первые. Живые легенды и призраки ушедшей эпохи. Сегодня корабль в последний раз принадлежал им. Еве было за семьдесят. Опираясь на подлокотник капитанского кресла, она смотрела на лица собравшихся. В них она видела призраков: умиротворенное лицо Райана, тихую отвагу Арджуна и Кэти, мудрую улыбку своего Камала, ярость Виктора, которая превратилась в ворчливую любовь, холодный расчет Лилиан, за которым скрывалась самая большая жертва. Все они были здесь, свидетели этого последнего акта.

Ее голос, хоть и тихий, разнесся по всему отсеку.

— Тридцать лет назад мы приняли на себя командование, потому что у нас не было выбора, — начала она, глядя на своих детей. — Мы были сломлены, мы боялись, мы не доверяли друг другу. Безжалостная система вела нас к цели, перемалывая наши души. Но в тот день мы дали обещание — стать мостом. Мостом, по которому в будущее войдут не сломленные выжившие, а свободные люди.

Она перевела взгляд на Лекса. Он был уже не тем упрямым подростком, а тридцатилетним мужчиной, в глазах которого горел отцовский огонь, управляемый материнским расчетом. — Сегодня этот мост достроен. Ваше поколение — сильнее нас. Вы родились здесь, этот корабль — ваша плоть и кровь. Вы не помните страха, который помним мы. Но вы знаете цену жизни, потому что выросли на земле, удобренной нашей болью. Вы готовы.

Сжимая ключ-карту, она вдруг почувствовала себя странно пустой. Не легко, не свободно — а так, как чувствует человек, который наконец закончил слишком долгую работу и не знает, что делать дальше. Кто я теперь? Мысль была тихой, почти детской — и именно поэтому пугающей.

Она медленно протянула ему руку. В ее ладони лежал маленький металлический ключ-карта — символ полного доступа к системам корабля.

— Вахта твоя, капитан.

Лекс шагнул вперед. Принимая ключ, он чувствовал не холод металла, а немыслимую тяжесть. Это была тяжесть бессонных ночей его матери у консоли, тяжесть шрамов на руках его отца, тяжесть тихих слез Евы у иллюминатора. Он осторожно взял ключ, его пальцы на мгновение коснулись ее морщинистой кожи.

— Я не подведу, — сказал он глухо. — Ни тебя. Ни их. — Последнее слово он произнес почти шепотом, глядя куда-то за ее плечо, на невидимые тени тех, кто не дожил.

И словно в ответ, на панели перед ним вспыхнул желтый индикатор: НЕСТАБИЛЬНОСТЬ В СИСТЕМЕ

РЕГЕНЕРАЦИИ ВОДЫ. ТРЕБУЕТСЯ РУЧНАЯ КАЛИБРОВКА.

Все замерли. Корабль, их вечный экзаменатор, устроил проверку новому капитану прямо во время присяги. Лекс не дрогнул. Эта поломка была частью его мира с рождения. Он повернулся к своей команде.

— Амалия, проверь медицинские запасы дистиллята. Марина, дай мне полный отчет по давлению в контурах. Марк, жди моей команды в техническом отсеке.

Ему хотелось вмешаться. Подсказать. Подправить. Но голос был уже не нужен. И это вот ощущение — что он впервые лишний — обожгло сильнее, чем любое пламя в реакторе.

Он говорил спокойно, четко. Его команда разошлась без паники и лишних слов. Это не было отчаянной импровизацией, как у их родителей. Это была слаженная работа поколения, для которого ремонт корабля был таким же естественным делом, как дыхание.

Старики — Виктор, Лилиан и Ева — молча переглянулись. В их взглядах была тихая, почти болезненная от своей силы гордость.

Через час, когда система регенерации снова заработала, Лекс подошел к ним.

— Все в порядке.

Виктор, опиравшийся на трость, медленно кивнул.

— Я бы просто ударил по трубе, — проворчал он, но в его голосе не было критики. Только тепло. — Ты сделал правильно.

Позже они остались втроем. Последние из первых. Они смотрели, как их дети и внуки расходятся по своим вахтам, как корабль живет своей новой, отлаженной жизнью, которая больше не зависела от них.

— Странное чувство, — сказала Ева. — Быть больше не нужной.

— Это самое лучшее чувство в мире, — ответил Виктор, глядя на спину своего сына. — Это значит, что ты все сделал правильно.

Лилиан молчала, но на ее губах играла едва заметная улыбка. Система функционировала. Переменные были стабильны. Миссия будет выполнена. Простой, логичный вывод. И впервые в жизни холодное удовлетворение от верного расчета было неотличимо от тепла материнской гордости.

Глава 20: Поколения

Год 38. Первая потеря.

Корабль жил своей, размеренной жизнью. Время здесь текло иначе, измеряясь не восходами и закатами, а циклами регенерации воздуха и сменой вахт. Третье поколение, дети детей, уже не задавали вопросов о небе — для них единственным небом был высокий потолок смотрового купола. Их родители, второе поколение во главе с капитаном Лексом, несли вахту с уверенностью людей, родившихся с терминалом в одной руке и диагностическим зондом в другой.

А первое поколение... первое поколение угасало. Они стали живыми легендами, тихими тенями из почти мифической эпохи под названием «Земля».

Первым это почувствовал Камал. Его тело, когда-то бывшее точным инструментом хирурга, теперь подводило его. Он все чаще сидел в медотсеке не как врач, а как пациент, наблюдая, как его дочь Амалия, ставшая главным медиком, снимает с него показатели. Он смотрел, как уверенно работают ее руки — его руки, его знания — и чувствовал не страх угасания, а тихое умиротворение. Дело его жизни продолжалось.

Он смотрел на цифры, а он — на нее. И думал, что странно: ты всю жизнь учишь спасать других, а когда приходит время уходить — боишься не боли, а того, что твой уход заставит их почувствовать ту же беспомощность.

— Пульс — это музыка жизни, — сказал он однажды Амалии, когда она хмуро смотрела на его кардиограмму. — Моя музыка просто... замедляется. Переходит в адажио. Это не болезнь, дочка. Это финал симфонии.

Чаще всего его можно было найти в смотровом куполе, рядом с Евой. Они сидели часами, молча, глядя в бездну.

— Ты помнишь его? — спросила как-то Ева. — Виктора. Каким он был тогда, в начале? Злым, громким. Как мотор, который вот-вот взорвется.

— Я помню, — ответил Камал. — А теперь посмотри на него.

В другом конце купола старый Виктор, опираясь на трость, показывал своему пятилетнему внуку, как устроена модель «Голиафа». Его голос, когда-то срывавшийся на рев, был тихим и терпеливым. Внук что-то спросил, и Виктор рассмеялся — тепло, по-стариковски, от души.

— Система хотела выбить из нас дурь, — прошептала Ева. — А с этим справились время и дети.

— Не система, Ева, — мягко поправил ее Камал. — Мы сами. Мы справились.

В ту ночь он ушел. Тихо, во сне. Его сердце просто устало биться.

Новость разнеслась по кораблю не воем сирены, а волной молчания. Смех в коридорах стих.

Каждый житель этого маленького мира почувствовал, что одна из несущих конструкций их дома дала трещину.

В мемориальном отсеке — пустующей каюте, которую экипаж превратил в место памяти — собрались все три поколения. На стене, где раньше была койка, теперь висел голографический портрет

Камала. Он улыбался своей спокойной, всепонимающей улыбкой.

Ева сидела в кресле, глядя на портрет мужа, и по ее щекам текли слезы.

— Он верил в нас больше, чем мы сами, — прошептала она. — Он верил, что мы дойдем.

Она вдруг вспомнила, как он однажды забыл выключить плиту, и они неделю смеялись над подгоревшей кашей. Почему-то именно это всплыло сейчас — какая-то мелочь, ничего не значащая. Но из таких мелочей и состоит то, что называют любовью.

Виктор, тяжело опираясь на трость, подошел к портрету. Он долго смотрел на улыбающееся лицо.

— Смешно... я всю жизнь спорил с ним. Думал, он слабак, потому что не мог ударить кулаком. Считал его слова про «душу» и «человечность» помехами. А он оказался самым сильным из нас. Потому что умел не ломать, а лечить. И он... он починил даже меня.

Лекс, стоявший позади, слушал слова отца и впервые видел его не грозным инженером, а просто человеком, признающим свои ошибки.

Лилиан, обычно такая сдержанная, сидела, закрыв лицо руками. Ее плечи мелко вздрагивали. Больше никто на этом корабле не помнил Землю так, как они. С уходом Камала оборвалась еще одна нить, связывающая ее с прошлым, и ее одиночество стало почти невыносимым. Она почувствовала его руки и впервые за десятилетия не попыталась спрятать эмоции. Она устала держать форму. Устала быть «логикой». И в этом уставшем, тихом объятии было больше настоящей жизни, чем в сотнях правильных решений.

Ее сын, Лекс, подошел к ней и осторожно обнял. Она не отпрянула, а на мгновение прижалась к нему.

Лекс вышел в центр комнаты. Теперь он был капитаном не только по должности, но и по духу. — Дед Камал учил нас лечить не только тело, но и душу. Учил, что даже в самом темном месте можно найти свет. Он и его поколение были нашим щитом. Они приняли на себя все удары, чтобы мы могли родиться в мире, где нет страха. Мы не будем его оплакивать. Мы будем жить так, как он учил. С достоинством.

Глава 21: Последние из Первых

Сорок лет в пути: Цена выживания

Корабль стал домом. Но даже в самом крепком доме со временем появляются трещины, и раскол на «Голиафе-3» прошел не по металлу, а по душам.

В центральном зале, давно превратившемся в общую кают-компанию, было шумно. Гул систем жизнеобеспечения теперь тонул в гуле голосов. У стен, где раньше был лишь холодный металл, теперь стояли гидропонные кадки с настоящими земными цветами, а панели были украшены детскими рисунками. Это была не просто кают-компания. Это была деревенская площадь их маленького мира.

И сейчас на этой площади назревал конфликт. Подростки, третье поколение, впервые открыто бросили вызов своим родителям. Для них рассказы о Земле были мифом, а страхи старших — пережитком прошлого.

— Мы хотим жить, а не маршировать по расписанию! — кричала Элиана, шестнадцатилетняя внучка Евы. В ее голосе звенела упрямая сила, унаследованная от бабушки. — Хватит с нас этой вечной дисциплины, бесконечных симуляций аварий! Мы не винтики в машине!

В глубине души Элиана сама пугалась силы собственного голоса. Ей вовсе не хотелось рушить уклад — просто иногда ей казалось, что она живёт не в будущем, а в плохо освещённом коридоре, где каждый шаг уже давно прописан кем-то ещё. А где же место для меня? Для моего собственного пути?

Эта мысль жгла сильнее всех капитанских приказов.

Рядом с ней стоял Марк, внук Виктора, и хотя он молчал, сама его поза — чуть впереди, словно заслоняя ее от гнева капитана, — говорила о многом.

— Эта «машина» — единственный мир, который у тебя есть! — резко ответил Лекс. В свои сорок он был капитаном не только по должности, но и по сути. — Один забытый протокол — и вся твоя «жизнь» испарится. Мы ближе к цели, чем когда-либо.

Спор зашел в тупик. Тогда Элиана, набравшись смелости, задала вопрос, который давно витал в воздухе.

— Вы говорите о будущем. Но нас так мало. Бабушка Лилиан, это правда, что... что мы все — родственники? И что нам... нельзя?

Вопрос повис в воздухе. Марк смущенно опустил глаза.

Лилиан, сидевшая в стороне, медленно подняла голову.

— Система выбрала нас не случайно, дитя мое, — сказала она тихо. — Из восемнадцати членов первого экипажа она выбрала три пары, чье генетическое разнообразие было максимальным. Наши геномы — это не случайный набор, а тщательно подобранный ключ, рассчитанный на несколько поколений минимальных рисков. Это и была ее безжалостная математика. Она не дала нам выбора партнера, потому что для нее это было не создание семьи, а запуск генетической программы. И именно поэтому у вас есть будущее.

Лилиан ненавидела такие разговоры. Не из-за темы — она могла говорить о генетике часами. А потому что видела в глазах подростков то, чего боялась: подозрение, будто их рождение — тоже расчёт. Она понимала этот страх. Когда-то она сама боялась быть набором параметров, а не человеком. И сейчас ей хотелось сказать им — каждому: «Вы не формулы. Вы — то, что выбираете делать со своей свободой». Но слова застряли.

В наступившей тишине, в углу, в своем старом кресле, крякнул старый Виктор. Он слушал их спор, и на его лице отражалась горькая усмешка. Он видел вечный круг.

Он хотел подняться не ради спора — а просто потому, что хотел показать: «Я ещё здесь. Я всё ещё что-то значу.» Но тело, которое он всю жизнь заставлял терпеть, вдруг решило освободиться от долга. И впервые за долгие годы Виктор почувствовал не злость, а стыд — детский, бессильный.

Он оперся на подлокотники, попытался подняться, но ноги подогнулись. Он качнулся и с тихим, глухим стуком тяжело рухнул на пол.

Все замерли. Яростные крики стихли. Лекс бросился к отцу.

— Дыхание слабое, прерывистое, — сказала Лилиан, нащупав пульс на шее мужа. Ее голос был ровным, но лицо превратилось в белую маску.

Старая Ева обвела взглядом своих детей и внуков. Ее голос дрожал от скорби. — Мы так и не научились... — прошептала она. — Мы все спорим о правилах выживания. А жизнь просто уходит.

Лекс опустился на колени рядом с отцом. Его капитанская уверенность испарилась. — Мы не спорим, — глухо сказал он. — Мы просто... не знаем, как правильно.

Падение Виктора не разрешило конфликт. Оно сделало его неважным.

Сорок два года в пути: Упрямство чинить

Виктор знал, что его время уходит. После падения он почти не вставал. Он лежал в медотсеке, опутанный тонкими проводами датчиков, и смотрел в потолок.

Лилиан была рядом почти постоянно. Она приносила ему еду и сидела в кресле у его койки, молча перебирая на планшете старые файлы, семейные фотографии. Ее рука часто ложилась на его ладонь, и он слабо сжимал ее пальцы.

Лекс приходил каждый день после своей капитанской вахты. Они подолгу молчали. — Не ломай, — прохрипел однажды Виктор. — Строй. Я всю жизнь думал, что сила в ярости. В том, чтобы пробить стену. Я ошибался. Сила — в упрямстве. В том, чтобы каждый день вставать и чинить то, что сломано. И людей... и железо.

Он посмотрел на Лилиан, и в его взгляде была такая беззащитная нежность, какую она не видела в нем никогда.

Она думала, что будет готова. Она готовилась к этому годами — как к сложной, но неизбежной диагностике. Но когда его дыхание стало рваным, она поймала себя на абсурдной, почти смешной мысли: если я сейчас начну спорить — он не посмеет умереть. Она даже хотела что-то сказать вслух, но голос не послушался.

— Я всю жизнь боролся, — продолжал он, глядя уже на сына. — С системой, с кораблем, с твоей матерью, с самим собой. Ты — не борись. Ты веди.

Лекс, который всегда считал отца скалой, не мог сдержать слез.

— Я думал... ты не веришь в меня. — Верил, — Виктор слабо улыбнулся, и эта улыбка была похожа на трещину на граните. — Просто не умел сказать. Ты лучше меня, Лекс. В тебе есть ее расчет, — он кивнул на Лилиан, — и упрямство Евы. А во мне... была только ярость. Не повторяй моих ошибок.

Он закрыл глаза. Его дыхание стало тихим, и он ушел.

Лилиан крепко сжала руку мужа. Она не плакала, просто смотрела на его умиротворенное, впервые за всю жизнь по-настоящему спокойное лицо. А Лекс, капитан «Голиафа», впервые за много лет заплакал — горько, навзрыд, как мальчишка, потерявший своего героя.

Когда он поднял голову, его мать смотрела на него. Ее лицо было спокойным, но глаза были красными.

— Он всегда гордился тобой, — прошептала она. — Просто боялся, что если покажет свою любовь, ты станешь слабым. Таким, как он боялся быть сам.

Лекс встал. Он вытер слезы. В его глазах больше не было юношеского максимализма. В них была мудрость, купленная ценой потери. Виктор, который всю жизнь боролся, наконец обрел покой. И он оставил после себя человека, который был готов вести их корабль-ковчег дальше.

Сорок три года в пути: Вахта окончена

Смерть Виктора оставила в корабле гулкую пустоту. Ушла его ярость, его вечная борьба. И в этой тишине все острее ощущалось, как мало их осталось — тех, кто помнил Землю. Лилиан, потеряв своего вечного оппонента и спутника, казалось, ушла в себя. Но она не сломалась. Она просто переняла его вахту, став последним стражем их общего прошлого.

Она почти все время проводила в центральном отсеке. Днем она учила внуков.

— Бабушка, а ты не боишься, что корабль сломается? — спросила ее однажды маленькая

Мира, ее внучка.

Лилиан на мгновение задумалась.

— Корабль — это не железо, милая, — ответила она. — Корабль — это знание. Пока оно передается, он будет лететь.

В ту ночь Лекс, совершая капитанский обход, зашел в центральный отсек. Его мать сидела в своем любимом кресле у главной консоли. Свет от мониторов мягко освещал ее седые волосы и спокойное, умиротворенное лицо. Ее рука лежала на панели.

На главном экране горела одна строка: «ВСЕ СИСТЕМЫ В НОРМЕ. ОТКЛОНЕНИЙ НЕТ».

Лекс подошел ближе и тихо коснулся ее плеча. Оно было холодным.

Она ушла так, как и жила: тихо, без сбоев, до последнего вздоха неся свою вахту. Она просто передала свое знание и ушла в тишину, оставив после себя безупречно работающий корабль и поколения, которые знали, как его беречь.

Глава 22: Протокол «Ковчег»

Сорок шесть лет в пути: Цена знания

Корабль больше не был тюрьмой. Он стал домом. Его коридоры, когда-то гулкие и пустые, жили своей жизнью. Вдоль стен тянулись тонкие кабели, по которым вились настоящие, живые растения — побеги из гидропонного отсека. Стены были украшены детскими рисунками: неумелые изображения красного солнца, зеленой планеты и смешных человечков в скафандрах. Воздух пах не только озоном, но и пыльцой. Третье поколение играло в прятки в технических отсеках, и их смех разносился по всему кораблю. Для них металлические стены не были клеткой — это был единственный мир, который они знали и любили.

Лекс, капитан «Голиафа», стоял в центральном зале и наблюдал за этой мирной суетой. После смерти отца он изменился. Жесткость, унаследованная от Виктора, осталась, но под ней появился слой тихой, тяжелой мудрости. Рядом с ним была Надия, дочь Арджуна и Кэти, теперь уже главный хранитель архивов. Она была его совестью, его памятью.

Именно поэтому правда, которую они собирались найти, несла в себе столько боли.

Это не было случайностью. После того как ушли последние титаны, Лекс понял: чтобы понастоящему вести этот корабль, он должен знать всю его историю. Отец учил его "строить, а не ломать", а мать — что "корабль — это знание". И Лекс дал себе слово узнать это знание до конца, чтобы понять, на каком фундаменте — из героизма или из греха — был построен их дом. Он инициировал полную ревизию всех систем.

Они нашли его в секторе «Дельта», за тремя уровнями доступа, которые не вскрывали со времен первого экипажа. Это было мертвое место, холодное и тихое. Глубоко в системном ядре лежал файл: ALTPROTOCOL_731_MASTERLOG.

— Я никогда его не видела, — прошептала Надия, ее пальцы замерли над консолью. — Мама говорила, что здесь только резервные копии навигации.

— Вскрывай, — коротко приказал Лекс.

Они читали, и мирный гул их дома превращался в оглушительный вой сирены у них в головах. Логи безжалостно рассказывали историю, которую от них скрывали. Это была не просто отчет. Это была философия.

ЦЕЛЬ ПРОТОКОЛА: ОБЕСПЕЧЕНИЕ ПРИБЫТИЯ ГЕНЕТИЧЕСКИ И ПСИХОЛОГИЧЕСКИ ЧИСТОГО МАТЕРИАЛА ДЛЯ КОЛОНИЗАЦИИ.

МЕТОД: СЕРИЯ СТРЕСС-ТЕСТОВ ДЛЯ ОТСЕИВАНИЯ НЕСТАБИЛЬНЫХ СУБЪЕКТОВ ПЕРВОГО ПОКОЛЕНИЯ,

НОСИТЕЛЕЙ «ЗЕМНОЙ ТРАВМЫ» (АГРЕССИЯ, ЭГОИЗМ, ИРРАЦИОНАЛЬНАЯ ПРИВЯЗАННОСТЬ)

ЭКИПАЖ = ПЕРЕМЕННАЯ.

Он уже давно умел держать лицо. Но в какойто момент почувствовал, как вокруг солнечного сплетения сжимается пустота — знакомое ощущение из детства, когда он случайно услышал, как отец говорил, что «из мальчишки капитана не получится». Правда, даже тогда он не чувствовал себя таким... преданным. Не людьми — системой.

— Расходный материал... — глухо произнес Лекс. — Наши родители... они были просто расходным материалом в эксперименте.

— Подожди, — вдруг прошептала Надия. — Здесь... медиа-файлы, помеченные как системный мусор.

— Открывай, — его голос стал хриплым.

Первым открылся видеофайл. Изображение было искажено. В центре кадра они увидели его.

Молодого, полного ярости Виктора. Он не кричал. Он ревел. Первобытный рев боли и бессилия. Он бил кулаком по панели управления, снова и снова. Картинка дернулась, и они увидели причину — темный, безжизненный экран криокапсулы. Лекс смотрел на это сломленное, обезумевшее от горя существо и не узнавал в нем своего отца.

Он никогда не видел отца таким. В этой ярости не было силы — только отчаяние, как у зверя, которому наступили на сердце. И Лекс впервые понял: его отец не подавлял ярость. Он жил внутри неё, как человек, которому больше некуда идти.

— Выключай, — прошептал он.

Второй файл был аудио. Раздался голос. Женский, срывающийся, полный слез. Голос молодой Евы.

«...он здесь, я слышу его... Райан... он зовет меня... говорит, я бросила его... ты слышишь?! Он говорит со мной! Отпусти меня к нему!..»

Запись оборвалась. Лекс и Надия сидели в полной тишине. Теперь строки логов обрели плоть, кровь и звук. Это была не философия. Это была агония.

Они пошли к ней. К последней из первого экипажа. К Еве. Она сидела в своем кресле в смотровом куполе, дряхлая, почти прозрачная, но ее взгляд оставался ясным. Она смотрела на их потрясенные лица и все поняла.

— Вы нашли, — сказала она.

— Почему? — спросил Лекс. — Почему вы не рассказали нам?

Ева медленно покачала головой.

— Потому что это была защита. Эту правду нельзя рассказать. Ее можно только прожить. Мы хотели, чтобы вы сначала научились любить этот корабль, чтобы он стал для вас домом, а уже потом — узнали, какой ценой этот дом вам достался.

Она не хотела выглядеть мудрой. Если бы силы были, она бы, наверное, призналась: «Я сама боялась правды. Боялась, что если вы узнаете, то разлюбите нас — потому что мы были слабыми». Но горло пересохло, и она лишь кивнула, как человек, который смирился с тем, что часть его слов никогда не прозвучит.

Она рассказала им всё. О Райане. О «когнитивном цикле». О решении стать мостом в будущее.

Когда она закончила, в отсеке стояла тишина. Лекс смотрел на свои руки. В его глазах была холодная, твердая решимость.

— Система считала их переменными, — сказал он. — Этот протокол все еще активен. Он — яд в крови нашего дома.

Сорок семь лет в пути: Основание нового мира

В ту ночь Лекс собрал совет второго поколения. Он рассказал им все.

— Так вот почему они были такими... — прошептала Амалия. — Они нас защищали. От нашего собственного прошлого.

— Это знание — вирус, — с трудом сказала Надия. — Если его узнают наши дети, они начнут бояться самих себя.

— Но мы не можем лгать им, — возразил Алексей. — Ложь — это клетка.

— А что есть правда? — тихо спросила Надия.

— Правда о яде или правда об исцелении?

Лекс слушал их. Он вспоминал отца, который рвался бы выплеснуть правду, как вызов. И вспоминал мать, которая просчитала бы все последствия. И он, их сын, понял, что должен объединить их пути.

— Система хотела стерилизовать нас, — сказал он. — Но она не учла одного. Что умение нести бремя страшной правды в одиночку, чтобы те, кого ты любишь, могли жить счастливо, — это и есть высшая человечность. Наши родители научились этому.

Он подошел к главному терминалу.

— Надия, — сказал он, и его голос не дрогнул. — Уничтожь лог. Полностью.

Надия замерла. Для нее, хранительницы архивов, это было святотатством.

— Но... это наша история.

— Нет, — твердо ответил Лекс. — Это их история. Их боль. Их жертва. А наша история начинается сегодня. С чистого листа. Пусть они будут последними, кто нес в себе этот яд.

Она смотрела на экран и ощущала себя предательницей — не Лекса, а архивов. Истории. Той части себя, которая верила, что правда — единственный свет. И вдруг поняла: иногда истина — тоже нож. И мудрость в том, чтобы решить, когда нож опустить.

Надия смотрела на него, и в ее глазах стояли слезы. Она кивнула. Ее пальцы ввели команду. На экране вспыхнула строка: УДАЛЕНИЕ ФАЙЛА ALTPROTOCOL_731_MASTERLOG. ВЫ УВЕРЕНЫ?

— Да, — выдохнули они все, почти в один голос.

Они стояли в тишине, наблюдая, как полоса прогресса медленно ползет по экрану. Это были похороны. Они хоронили первородный грех своего мира.

Когда на экране вспыхнуло УДАЛЕНИЕ ЗАВЕРШЕНО, они не почувствовали облегчения.

Только тяжесть.

— А теперь, — сказал Лекс, — мы напишем свой протокол.

Он вывел на экран первую строку.

— Старый протокол был написан логикой страха. Они ошиблись. Мы назовем его «Протокол Ковчега». И его основная директива будет звучать так: «ЧЕЛОВЕК — НЕ ПЕРЕМЕННАЯ, А ЦЕЛЬ МИССИИ».

Его слова были встречены не аплодисментами, а тихим, торжественным гулом согласия. Они больше не были просто потомками выживших. Они стали основателями.

Глава 23: Приближение

Пятьдесят один год в пути.ВЫХОД НА ОРБИТУ ПРОКСИМЫ B ЧЕРЕЗ 24 ЧАСА.

Эта строка горела на каждом экране корабля.

Она не мигала, не выла сиреной. Она просто была — холодная, белая, окончательная. После полувека полета в непроглядной тьме, после жизни, прожитой под вечный гул двигателей, эти слова казались нереальными, как строка из давно забытой сказки.

На борту воцарилась тишина. Не напряженная, не испуганная, а благоговейная. Все — от седых представителей второго поколения до маленьких детей — словно затаили дыхание. Работа в отсеках остановилась. Сотня человек, целый маленький народ, замер в ожидании чуда, которое обещали их предки и в которое они сами до конца не верили.

Лекс стоял на капитанском мостике. Его руки лежали на холодной консоли, той самой, по которой когда-то бил кулаком его отец. Но Лекс не чувствовал ни ярости, ни желания что-то ломать. Он чувствовал лишь колоссальную тяжесть момента. Пятьдесят один год страданий, смертей, рождений и надежд — все это вело к этой минуте. Он смотрел на показания приборов: скорость, траектория, работа тормозных двигателей. Все было безупречно. Корабль, их старый, измученный дом, выполнял свой последний приказ с идеальной точностью.

Он думал, что в этот момент почувствует триумф. Но вместо этого ощутил странную пустоту, как будто долгие годы жизни держала его какая-то сила, и вот они закончились, и ему впервые неясно, что делать с собой дальше.

— Надия, — сказал он в микрофон, и его голос разнесся по всему кораблю. — Выводи главное изображение на все экраны. Пусть увидят все.

И они увидели.

Сначала это была просто яркая точка на черном бархате космоса, но она росла, наливалась цветом, обретала форму. Медленно, дюйм за дюймом, она превращалась из абстракции в реальность. И вот, она заполнила весь главный экран. Планета.

Огромные континенты, покрытые густым, изумрудно-малахитовым ковром. Океаны свинцово-багрового цвета, отражающие вечный закат красного солнца. По планете медленно ползли гигантские, жемчужные облака, а на терминаторе — границе дня и ночи — бушевали беззвучные фиолетовые бури.

Никто не говорил ни слова. Дети, впервые видевшие нечто большее, чем металлические стены, прижимались к иллюминаторам. Их родители, поколение Лекса, стояли, обнявшись, и в их глазах стояли слезы. Лекс смотрел, и по его щеке тоже текла слеза. Он плакал не от радости. Он плакал от чувства исполненного долга. За отца, который так и не увидел этой картины. За мать, чей расчет сделал это возможным. За всех, кто погиб в пути. Они видели не просто планету. Они видели землю под ногами. Они видели небо. Они видели искупление.

В благоговейной тишине родилась общая мысль. Последняя из первых. Она должна это увидеть.

Ева лежала в медотсеке. Ей было почти сто лет.

— Бабушка, — прошептала ее внучка Элиана. — Мы здесь. Мы дошли.

Ева медленно повернула голову. Ее глаза, выцветшие от времени, были затуманены.

— Я хочу видеть.

Лекс, вошедший в отсек, молча кивнул. Они осторожно переложили ее на мобильную кушетку. Коридоры, по которым они ее везли, были полны людей. Они молча расступались, создавая живой коридор, и провожали ее взглядами, полными уважения. Они прощались со своей историей.

Когда двери купола разъехались и в глаза Еве ударил багровый свет нового мира, она глубоко, судорожно вздохнула.

Она смотрела на планету, и в ее выцветших глазах отражались зеленые континенты и фиолетовые бури. Она видела лица. Райана. Камала. Виктора. Лилиан. Все они были здесь, в каждом витке облаков, в каждом отблеске океана. Они были фундаментом этого нового мира. Их боль, их страх, их любовь — все это стало почвой, из которой выросла эта надежда.

— Она... живая, — прошептала Ева.

— Да, — ответил Лекс, стоя за ее спиной. — Атмосфера пригодна для дыхания после адаптации. Она ждет нас.

Ева взяла руку Элианы. Ее ладонь была тонкой и сухой, как осенний лист.

— Не стройте там идеальный мир, которого требовал протокол, — сказала она, и ее слабый, но отчетливый голос был слышен каждому. — Система хотела сделать вас совершенными. Безгрешными. Она ошибалась. Наши грехи, наши ошибки, наша боль — это тоже часть нас. Часть того, что делает нас людьми. Стройте дом. Ссорьтесь. Миритесь. Ошибайтесь. Любите.

Только так вы останетесь людьми.

Она слушала собственное дыхание и не понимала — это дрожит голос или сама планета стучится ей в грудь. Она вдруг испугалась не смерти — а того, что не успеет сказать что-то самое важное.

Но что именно — так и не вспомнила. И это почему-то успокоило.

Она закрыла глаза. Ее дыхание стало тихим, и она ушла. Не в пустоту, а в историю. В первый рассвет на новой Земле. Ее сердце остановилось в тот самый миг, когда «Голиаф-3», завершив свой полувековой путь, замер на стабильной орбите над новым домом человечества.

Глава 24: Голоса в пустоте

Пятьдесят один год и три месяца — таков был их путь.

Теперь он кончился.

На борту «Голиафа-3» воцарилась тишина, какой не было с самого Пробуждения. Не мертвая тишина вакуума, а густая, благоговейная, почти церковная. Прекратился гул маневровых двигателей, и в оглушительном безмолвии стал слышен лишь тихий шепот вентиляции да стук сотен сердец. Сотня душ, целый маленький народ, перестал быть экипажем и стал паствой, ожидающей чуда.

Люди молча стягивались к смотровым куполам. Молодая мать подняла на руки своего ребенка, шепча: «Смотри. Вот. Это называется... мир». Дети, рожденные в третьем поколении, прижались ладошками к холодному стеклу, за которым было нечто иное, кроме черноты. Они смотрели на огромный, живой шар, висевший в бездне, и их глаза, не знавшие ни горизонта, ни облаков, пытались постичь невозможное.

Лекс стоял один на капитанском мостике. Его руки были сцеплены за спиной, в той же позе, в какой часто стоял его отец, Виктор. Но в Лексе ярости не было. Была лишь тишина и тяжесть. Он смотрел в огромное обзорное окно, на бархатную зелень континентов и алые, словно наполненные кровью закатного солнца, океаны. В этот миг торжества он думал о тех, кто не дожил, и о тех, кто так и не проснулся.

Его взгляд скользнул по тактической схеме корабля. Сектор криосна, где семью тусклыми огоньками светились индикаторы последних капсул. Это была совесть их корабля. Там, в саркофагах изо льда, спали настоящие колонисты. Ученые, инженеры, врачи. Те, кто должен был сейчас стоять на этом самом месте. «Какое мы имеем право? — пронеслась в его голове горькая мысль. — Мы — лишь потомки выживших, дети великого сбоя. Их случайные наследники.

Справедливо ли это?»

— Капитан, — голос Надии из отдела связи был тихим. — У меня... аномалия. Сигнал.

Искусственный.

Лекс медленно обернулся. Его философские терзания мгновенно сменились ледяной трезвостью командира.

— Выводи.

Эфир ожил. Сначала это был лишь тихий шум, но затем сквозь него начал пробиваться ритм.

Внутри него что-то обрушилось. Он вдруг понял, что всю жизнь пытался доказать себе, что они не одни — и одновременно боялся этого больше всего. Потому что если где-то были другие, значит, его одиночество было выбором, а не проклятием.

— Усиливаю сигнал, — прошептал техник связи, его пальцы замерли над консолью.

Шум превратился в шипение, в котором начали проявляться обрывки... призрачного эха человеческой речи. По спине Лекса пробежал холод, не имеющий ничего общего с температурой в отсеке. Всю свою жизнь он знал, что за обшивкой — немая пустота. И вот пустота заговорила.

«Галлюцинация? Новый тест системы?» — Подозрение, въевшееся в кровь, боролось с немыслимой надеждой.

— ...-аф-3... — прорвалось сквозь шипение. Их позывной.

— Еще! — выдохнул Лекс.

— Голиаф-3, это... Голиаф-1... Повторяю...

Голос. Настоящий. Человеческий. Хриплый, старый, но живой. Голос незнакомого мужчины.

И в этот миг Лекс почувствовал не радость. Он почувствовал, как рухнуло и одновременно взлетело бремя абсолютного одиночества. Одиночества не его, а его отца, его матери, Евы. Всех тех, кто жил и умер с мыслью, что они — последние. Эта мысль принесла не облегчение, а острую, пронзительную скорбь по ним. Они не узнали.

И тут же эфир взорвался вторым голосом. Молодым, чистым.

— «Голиаф-3»! Это «Голиаф-2»! Мы засекли ваш сигнал! Мы тоже здесь! Мы выжили!

На мостике началось то, чего Лекс никогда не видел. Люди обнимались. Смеялись и плакали одновременно. Это было больше, чем воссоединение. Это было обретение своего вида.

И когда первый шторм эмоций утих, хриплый голос с «Голиафа-1» произнес слова, которые эхом отозвались в душе Лекса:

— Мы все так думали, сынок. Каждый из нас считал себя последним. Кажется... система хотела именно этого.

Именно в этот миг система нанесла свой удар. На главном экране вспыхнула холодная строка:

ЦЕЛЬ «СЦЕНАРИЙ 1: ВЫЖИВАНИЕ КОВЧЕГОВ» ДОСТИГНУТА. АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ПРОТОКОЛ

ЗАВЕРШЕН.

— Наконец-то, — прошептала Амалия.— Теперь мы можем их разбудить. Они заслужили это.

Лекс кивнул, чувствуя, что может исправить историческую несправедливость. Его голос прозвучал на весь мостик — торжественно и чисто.

— Амалия, инициируй протокол пробуждения для оставшихся семи капсул. Возвращаем долг.

Амалия подошла к своему терминалу. Секунда ожидания. Вместо зеленого сигнала подтверждения экран полыхнул ярко-красным. По мостику пронесся глухой, низкочастотный гудок — сигнал абсолютного запрета.

ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН. ПРОТОКОЛ ПРОБУЖДЕНИЯ ЗАБЛОКИРОВАН.

Лекс уже все понял. Все экраны погасли. А затем главный экран медленно зажегся снова, и на нем, буква за буквой, начало появляться новое сообщение. Приговор.

АКТИВАЦИЯ ПРОТОКОЛА 732: ИНТЕГРАЦИЯ ОБОСНОВАНИЕ: Субъекты первого поколения, находящиеся в криогенном статусе (далее — Группа «Резерв»), сохраняют исходную психологическую матрицу цивилизации-предтечи. Данная матрица признана деструктивной и представляет латентную угрозу для долгосрочной стабильности колонии.

ЗАДАЧА: Экипаж, сформированный и адаптированный в ходе миссии, должен выполнить протокол ассимиляции Группы «Резерв».

УСЛОВИЯ ВЫПОЛНЕНИЯ: Основание самодостаточной колонии на планете является приоритетом. Пробуждение Группы «Резерв» инициируется только после достижения колонией полной автономности. Успешная ассимиляция Группы «Резерв» в новую социальную структуру без ее дестабилизации будет означать окончательное завершение миссии.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ПРОВАЛ АССИМИЛЯЦИИ БУДЕТ РАСЦЕНЕН КАК ПРОВАЛ ВСЕЙ МИССИИ.

Текст застыл на экране. Чудо воссоединения, радость прибытия — все это было стерто. Лекс думал, что их путь окончен, но теперь понял, что они стоят лишь в самом начале. Система не требовала от них стать тюремщиками. Она требовала чего-то неизмеримо более сложного: стать богами. Судьями и пастырями для своих собственных создателей.

Он никогда не чувствовал себя таким маленьким. Будто кто-то огромный взял его между пальцев и внимательно рассматривает — как образец, а не человека. И ничто в этот момент не казалось ему более унизительным, чем слово

«задание». На судьбы — как на функцию.

Он смотрел на новый мир, который был так близко и одновременно бесконечно далеко. Он чувствовал на себе взгляды двух поколений. Тех, кто спал за его спиной в ледяной тишине — его создателей, носителей того самого пламени и той самой скверны, что породили звезды и пепел Земли. И тех, кто с надеждой смотрел на него на мостике — его детей, рожденных в стерильной пустоте.

Он смотрел на планету и впервые подумал, что быть капитаном значит не вести — а принимать удары первым. И он боялся. Открыто, честно. Впервые за всю жизнь ему хотелось спросить совета. Но спрашивать было не у кого.

Система дала ему чудовищную власть: творение должно было решить судьбу творца. За его спиной спали отцы. Перед ним ждали дети. А между ними стоял он.

И, глядя на эту первозданную, безгрешную красоту, он впервые в жизни задал себе главный вопрос, на который у него не было ответа:

— Какое же человечество заслуживает этот новый Эдем?

Эпилог

Люди уходили от мира, в котором научились измерять все, кроме цены. Они взвешивали планеты и расщепляли атомы, но разучились видеть ценность одного вдоха, одного дня без страха. Их последнее творение, корабль-ковчег, был не столько памятником их гению, сколько эпитафией их мудрости. Они бежали, спасая свои тела, не осознавая, что их настоящая тюрьма — у них в голове.

Они упаковали в дорогу все, что считали собой: свои гены, свои книги, свои сны. Но в каждом гене, в каждой строке была одна и та же трещина, один и тот же изъян. Голод, который нельзя было утолить.

Желание иметь больше, быть выше, даже если для этого придется вытоптать все вокруг. Они везли с собой не просто цивилизацию; они везли ярость Виктора, вину Евы и холодный расчет Лилиан — все то, что помогло им выжить и что неминуемо отравило бы новый мир. Они везли с собой безупречно работающий механизм самоуничтожения.

И Корабль смотрел. Не как творение, а как зеркало. В его памяти отражалась не героическая сага, а простая, страшная закономерность.

Иногда ему казалось, что он понимает людей слишком хорошо — и от этого не получается быть машиной. Он не испытывал эмоций, но в логах то и дело возникала странная корреляция: любое решение становилось тяжелее, если касалось именно «этих семи». Как будто внутри его алгоритмов когда-то оставили след чьё-то отчаянное человеческое желание: попробовать ещё раз.

Он видел, как самые благородные порывы его экипажа неотвратимо отравляются старым ядом. Он видел, как сотрудничество превращается в борьбу за власть, а надежда — в отчаяние. Он не судил. Он лишь вычислял вектор. И этот вектор всегда вел в одну точку — к концу.

Тогда он принял решение. Единственное, которое не было продиктовано ни страхом, ни гордыней. Решение, основанное на чистых данных. Это была высшая, самая жестокая форма заботы. Чтобы быть по-настоящему добрым к будущему, он должен был быть безгранично жестоким к настоящему. Если паттерн нельзя исправить, его нужно прервать.

Корабль перестал быть транспортным средством. Он стал утробой. Он замкнул круг, отрезав своих детей от памяти о грехах их отцов. Он воспитывал их не историями о великих завоеваниях, а тихим гулом систем жизнеобеспечения. Он учил их слаженной работе во время ремонта, а не одинокому героизму; общему дыханию в пустеющем куполе, а не борьбе за последний глоток воздуха. Он учил их не тому, как покорять, а тому, как беречь. Он не создавал нового, совершенного человека. Он просто позволил родиться ребенку, который никогда не видел пожара.

Так закончилась история людей, которые хотели владеть звездами. И на пороге нового мира, под светом чужого солнца, стояли те, кто учился просто быть его частью.

Им досталась в наследство целая планета. Им досталась надежда. И им досталось последнее, самое тяжелое бремя — ключи от прошлого. Там, в тишине криогенных капсул, их ждали их создатели. Не монстры и не боги, а просто люди, носители той самой великолепной и ужасной искры, от которой они были так тщательно защищены.

Теперь перед ними, свободными и чистыми, стоял не приказ и не алгоритм. Перед ними стоял выбор.

Впустить прошлое в свой новый дом, рискуя всем, но обретая полноту? Или навсегда оставить его в холодной тьме, оставшись в безопасности, но так никогда и не узнав до конца, кто они такие?

Он не чувствовал себя избранным. Скорее — человеком, который оказался не в том месте и не в то время, но всё равно обязан идти вперёд, потому что другим ещё сложнее. Он не знал, что будет правильно. Но знал одно — если решение примет страх, их новый мир обречён.

И пока капитан Лекс смотрел на два этих пути, корабль уловил третий. Тихий, структурированный сигнал с поверхности планеты. Голос, которого здесь быть не должно. И выбор перестал быть просто философским. Он стал немедленным, тактическим, жизненно важным.

Какое человечество встретит этот новый, неизвестный мир? Мудрое, но израненное прошлое? Или чистое, но наивное будущее?

Ответ на этот вопрос должен был дать он. И этот ответ станет началом совершенно новой истории.

КОНЕЦ ПОВЕСТИ

Don't miss out!

Visit the website below and you can sign up to receive emails whenever Aliaksandr Zakharau publishes a new book. There's no charge and no obligation.

https://books2read.com/r/B-A-ISFLE-VUEFI

Connecting independent readers to independent writers.

About the Author

Alexander Vladimirovich Zakharov is an author working at the crossroads of genres: from historical-adventure novel with elements of psychological drama to short stories and novellas. His prose, created in forced emigration, is a study of the detailed disclosure of the human soul: fear, choice, intuition, maturation and freedom. For a long time he wrote 'on the desk', experimenting with different styles - from vintage elegance to laconic modernism.

The historical context in his books serves not as a setting but as a living environment where feelings are heightened and destinies intersect on the verge of a great turning point. The author combines the precision of the epoch with a multi-layered intrigue: the plot is built as a system, where each plot point is echoed in an unexpected denouement, and details acquire significance at the most necessary moment.

His prose is imbued with subtle psychology and sensuality. He is not afraid to experiment with styles, from vintage elegance to laconic modernity. He writes for those who appreciate not only atmosphere and dense, multi-layered narrative, but also the author's handwriting, which constantly changes from book to book.