Свободная от Глен-Элби

Когда затихает эхо, Volume 1

Aliaksandr Zakharau

Published by Aliaksandr Zakharau, 2025.

While every precaution has been taken in the preparation of this book, the publisher assumes no responsibility for errors or omissions, or for damages resulting from the use of the information contained herein.

СВОБОДНАЯ ОТ ГЛЕН-ЭЛБИ

First edition. October 1, 2025.

Copyright © 2025 Aliaksandr Zakharau.

ISBN: 979-8232744441

Written by Aliaksandr Zakharau.

Dedication

От автора

Эта книга прошла долгий путь, прежде чем попасть к вам в руки. Ее первая версия была написана почти двадцать лет назад и надолго легла «в стол», ожидая своего часа.

Этот час настал сейчас, в самое непростое и переломное для меня время. Являясь участником сопротивления диктаторскому режиму в Беларуси и находясь в вынужденной эмиграции, я по-новому взглянул на историю юной Лизи Ватсон. Ее отчаянная борьба за свободу, за право быть собой и говорить правду перед лицом всепоглощающей, лживой системы сегодня звучит для меня особенно остро и лично.

Именно поэтому я решил, что история Лизи не должна заканчиваться. Этот роман — лишь первая часть большой саги о ее взрослении и становлении, серии книг «Когда затихает эхо».

Вторая книга, «Восточные нити», уже написана и издана, и я рад сообщить, что сейчас осуществляется ее перевод на многие языки мира. В работе и третья часть, «Весь мир в огне», где нашу героиню ждут суровые испытания на фоне трагических событий Первой мировой войны.

Спасибо, что открыли эту книгу. Надеюсь, вы пройдете этот путь вместе с Лизи до конца.

Следите за новостями!

Александр Захаров

Человек может причинить зло другим не только своими действиями, но и своим бездействием, и в обоих случаях он по справедливости несёт за это ответственность.

Джон Стюарт Милль, «О свободе»

Глава 1.

Решение отца

Доктор Джон Ватсон сидел в своём глубоком кожаном кресле, но не находил покоя. Монотонный стук дождя по стеклу лишь усиливал глубокую тишину в кабинете. За окном сумерки медленно поглощали Риджент-стрит, превращая проезжающие кэбы в размытые тени, похожие на призраков. Уже несколько недель этот город, который он когда-то любил за его упорядоченный хаос, казался ему враждебным, полным невидимых угроз. Он чувствовал это так же ясно, как чувствовал бы приближение сепсиса у пациента — по неуловимым признакам, по общей атмосфере лихорадочного напряжения.

Перед ним на тяжёлом дубовом столе, рядом со стопкой медицинских журналов, лежало то, что лишило его сна — три анонимных письма. Бумага была дешёвой, газетной, буквы — грубо вырезанными из разных изданий.

Первое   появилось    месяц    назад:

«Деятельность вашей покойной жены не забыта. У неё остались долги». Он сжёг его в камине, наблюдая, как пламя пожирает уродливые буквы, и списал всё на бред сумасшедшего. Второе пришло через неделю, подсунутое под дверь: «Наследие Мэри Ватсон опасно. Особенно для её дочери». Холодная волна беспокойства пронзила его грудь. Он перечитал его десятки раз, пытаясь найти хоть какой-то смысл, хоть какую-то зацепку. Третье письмо, полученное сегодня утром, было приговором, который не оставлял места для сомнений: «Мы знаем, где она гуляет после школы. Девочкам с такими глазами, как у Мэри, не стоит ходить в одиночестве».

Иногда он ловил себя на мысли, что тревога — это не крик, а тишина. Когда волнуешься за себя — кричишь. Когда волнуешься за ребёнка — молчишь. Потому что любое слово может стать последним, которое она услышит.

Глаза. Зелёные, пронзительные, полные той же неукротимой пытливости, что была у его покойной жены. Лизи. Его Лизи. Сердце сжалось от ледяного укола смятения. Это была уже не абстрактная угроза. Это было прямое, точное указание. Они следят за ней.

Он встал и подошёл к камину, где над полкой висел портрет Мэри, написанный маслом за год до её смерти.

Смерть не ушла — она просто научилась ходить без шагов. В каждом взгляде дочери он видел отголосок Мэри, и потому не знал, кого теряет теперь — жену или ребёнка.

Она была блестящим учёным, химиком, чья страсть к изучению редких растений и их влияния на нервную систему граничила с одержимостью. Ватсон, как хирург, человек точной, материальной науки, уважал её работу, но никогда до конца не понимал её специфики. Она говорила об «успокоении встревоженных умов», о «новом седативном средстве на основе растительных алкалоидов», и для него это звучало как благородная научная цель, пусть и немного расплывчатая. Он и представить не мог, что за этим фасадом скрывается бездна. После её внезапной, скоротечной смерти от

«скарлатины» шесть лет назад он был раздавлен горем. Он принял официальный диагноз, потому что любая другая мысль была бы невыносимой.

Он запер её небольшую домашнюю лабораторию, сложил её научные записи в ящики, закрыл эту дверь, оставив всё как есть. Он не хотел бередить рану. Теперь он понимал — это была его главная ошибка. Прошлое не исчезло. Оно просто ждало своего часа.

Тяжёлый стук в дверь заставил его вздрогнуть.

— Сэр, к вам профессор Блэквуд.

Ватсон на мгновение прикрыл глаза. Алистер Блэквуд-старший. Старый друг, коллега Мэри... и эта мысль неизбежно вызвала в памяти образ его сына, Элистера-младшего. Отец и сын — два полюса одной науки: Алистер, прагматик до мозга костей, для которого результат всегда оправдывал средства, и Элистер, молодой идеалист, постоянно твердивший об этике и «губительном пути» исследований отца. Впрочем, сейчас ему нужен был именно старший Блэквуд — респектабельный профессор ботаники с безупречной репутацией. Человек, которому он доверял. Возможно, единственный человек в Лондоне, с кем он мог бы обсудить это. — Проси, Джеймс.

Профессор Блэквуд вошёл в кабинет — высокий, седовласый, с ухоженной бородой и глазами, в которых светился острый ум. Он всегда выглядел спокойным и основательным, как старый дуб.

— Джон, дорогой мой, — его голос был мягким и участливым. — Прости за поздний визит. Я получил твою записку. Ты звучал обеспокоенно.

Ватсон молча указал ему на письма, лежащие на столе. Блэквуд надел пенсне и внимательно, неторопливо прочёл каждое, его лицо становилось всё более серьёзным. Он долго молчал, постукивая пальцами по столу.

— Мерзавцы, — наконец произнёс он, аккуратно складывая листки. — Это шантажисты, Джон. Или что-то похуже. Они знают о последних, неопубликованных работах Мэри и думают, что смогут на этом нажиться.

— Но что им нужно? Её исследования были законными! Она работала над успокоительным!

— Для нас с тобой — да. Но для жёлтой прессы... Представь заголовки: «Жена известного хирурга создавала препараты, влияющие на разум». Они раздуют скандал, смешают правду с грязной ложью. И Лизи... она окажется в самом его центре. Её имя будут полоскать на каждом углу.

Блэквуд подошёл к Ватсону и положил руку ему на плечо. Его прикосновение было дружеским, но тяжёлым.

— Джон, я много думал с тех пор, как ты упомянул о первом письме. В этой ситуации есть только одно правильное решение. Девочку нужно на время уберечь. Отправить туда, где её никто не найдёт. В место с безупречной репутацией, абсолютно закрытое и безопасное.

— Но куда? — с безнадежностью спросил Ватсон. — Все школы в Лондоне на виду. Любой может узнать, где она учится.

— Я знаю такое место, — сказал Блэквуд, и его голос звучал абсолютно искренне и убедительно. — Пансион Сент-Агата. Он никак не связан с нашими с Мэри старыми исследованиями, это совершенно другое учреждение. Он финансируется одним из старейших аристократических фондов, там железная дисциплина и лучшие рекомендации. Я лично за него ручаюсь, Джон. Его возглавляет мисс Грин, женщина старой закалки, с безупречной репутацией. Там её никто не тронет. Это будет её крепость, пока мы с тобой здесь, в Лондоне, не разберёмся с этими ублюдками.

Ватсон кивнул, но внутри всё воспротивилось. Врач в нём понимал: нельзя лечить боль изоляцией. Но отец в нём уже сдался. Для Ватсона, измученного опасениями и бессонницей, это прозвучало как спасение. Мысль о том, что его дочь будет в безопасности, под защитой человека, которого он знал и уважал, была единственным светом в этом туннеле. Он не знал, что Сент-Агата — это всего лишь «приёмный пункт», филиал того самого шотландского проекта, который погубил его жену. Он не знал, что старый друг ведёт его прямо в ловушку.

— Хорошо, — сказал Ватсон, и его голос дрогнул от облегчения и боли одновременно. —

Я согласен. Я поговорю с Лизи завтра.

Он, из любви и величайшей тревоги, сам отдал дочь в руки тех, от кого пытался её защитить. Когда Блэквуд ушёл, Ватсон ещё долго стоял у окна, глядя на мокрые, блестящие улицы. Дождь прекратился, но дымка стала ещё гуще. И в этом мареве ему чудились тени. Тени прошлого, которые теперь неотступно будут преследовать его дочь.

Глава 2.

Разговор и прощание

На следующее утро после визита профессора Блэквуда завтрак в доме Ватсонов прошёл в оцепенелом, гулком безмолвии. Лизи, с её обострённой наблюдательностью, сразу почувствовала перемену. Отец был не просто задумчив — он был отстранён, словно находился за невидимой, звуконепроницаемой стеной. Он механически намазывал масло на тост, но его взгляд был устремлён в пустоту. Он даже не читал газету, что было для него равносильно лихорадке.

Иногда тишина между близкими звучит острее любого скандала. Лизи не знала, что это

молчание — способ взрослого человека просить прощения, не имея сил признаться: «Я в растерянности».

— Папа, что-то случилось? — спросила Лизи, откладывая свою книгу. — Ты не притронулся к чаю. Он остыл.

Доктор Ватсон медленно опустил нож. Он поднял глаза на дочь, и в них была такая смесь боли, любви и вины, что у Лизи на мгновение перехватило дыхание.

— Нам нужно поговорить, Лизи, — сказал он, и его голос был непривычно глухим, словно исходил не из горла, а из земли. — Пожалуйста, пройдём в мой кабинет.

Они перешли в его кабинет. Запах кожи, старых книг и антисептика сегодня казался удушливым. Отец сел в своё кресло, а её усадил напротив.

— Лизи, я принял решение, — начал он, тщательно подбирая слова. — Тебе нужно на время уехать из Лондона. Я нашёл для тебя очень хороший,   очень  безопасный пансион.    Сент-Агата.Слова «хороший» и «безопасный» прозвучали в его устах так искусственно, что Лизи сразу почувствовала их ложный вес.

— Уехать? — переспросила она, чувствуя, как холод расползается по её венам. — Но почему?

Я... я что-то сделала не так?

— Нет, моя девочка, что ты! — он почти вскрикнул. — Ты ни в чём не виновата. Дело... дело во мне. В некоторых делах из прошлого.

— В каких делах? — Лизи не собиралась сдаваться. Она видела, как он нервно теребит цепочку от часов. — Что происходит, пап?

— Лондон на какое-то время станет небезопасным местом, и я не могу рисковать тобой.

— Это связано с мамой? — спросила она приглушённо, и этот вопрос заставил его заметно вздрогнуть.

— Отчасти, — уклончиво ответил он, отводя взгляд. — Это сложно, Лизи. Пожалуйста, просто доверься мне. Это временно.

— Довериться? — в её голосе прозвучало негодование. — Папа, мне четырнадцать лет! Ты хочешь выслать меня из дома, ничего не объяснив! Я имею право знать! Кто-то угрожает нам?

— Лизи, прекрати, — его голос стал строже. — Моё решение окончательное. Ты поедешь в Сент-Агату. Профессор Блэквуд заверил меня, что это лучшее место.

— Профессор Блэквуд? Мамин коллега? С каких это пор он решает, что для меня лучше? Ты что-то от меня скрываешь! — она вскочила со стула.

В её возрасте кажется, что взрослые всегда знают, что делают. Но теперь она впервые увидела, что взрослый может быть таким же потерянным, только прилагает все усилия, чтобы этого не показать.

— Елизавета, сядь! — рявкнул он. И тут же смягчился: — Прости. Послушай... Это касается исследований твоей матери. Были угрозы. Я сам не до конца всё понимаю, но я знаю: угрозы реальны, и они направлены на тебя. Отправить тебя в закрытый пансион — это единственный способ обеспечить твою безопасность.

Она смотрела на своего отца и видела напуганного человека, который пытается спрятать её, вместо того чтобы бороться вместе.

     — А ты? Ты останешься здесь, в

«небезопасном Лондоне»?

— Я должен. Я должен всё выяснить.

— А я должна сидеть в клетке, как канарейка, и ждать? — её голос дрожал от обиды. — Я думала, мы команда.

— Мы и есть команда! Именно поэтому ты должна мне помочь и сделать то, что я прошу, — он встал и подошёл к ней, положив руки ей на плечи. — Пожалуйста, Лизи. Ради меня. Ради памяти мамы.

Последние слова сломили её сопротивление. Она опустила голову, пряча слёзы. Она подчинилась. Не потому, что поверила. А потому, что поняла — спорить с его страхом бесполезно. Он принял решение.

Тягостное оцепенение повисло в кабинете. Лизи сидела, сжав кулаки, чувствуя горькую смесь обиды и бессилия. Она проиграла. Проиграла не в споре, а в столкновении с его непреклонной отцовской властью. Он не слышал её аргументов, он слышал только собственное беспокойство. И это беспокойство возвело стену непонимания между ними. Впервые в жизни она почувствовала себя по-настоящему одинокой, не понятой самым близким человеком.

— Хорошо, — наконец прошептала она, не поднимая глаз. — Я поеду.

Она встала и вышла из кабинета, не оглянувшись. Каждый шаг по знакомому коридору отдавался в сердце болью. Это был не просто уход в свою комнату. Это был уход в глухое, внутреннее изгнание.

Сборы были медленными и сосредоточенными. Она достала чемодан и начала механически складывать в него вещи. Каждое платье, каждая книга казались частью прошлой жизни, которую у неё отбирали. Вот том стихов Китса, который они читали вместе с отцом холодными вечерами. Она положила его в чемодан. А вот сборник рассказов Эдгара По... Она отложила его в сторону. Слишком больно. Она чувствовала себя преданной.

Отец вошёл в её комнату. Он молча наблюдал за её сборами, и в его молчании было больше обречённого отчаяния, чем в любых словах. Он протянул ей небольшую бархатную коробочку.

— Это... это оставила для тебя твоя мать.

Лизи открыла коробочку. Внутри, на подушечке из увядшего шёлка, лежал серебряный медальон. Этот жест, эта попытка примирения после их ссоры, растопил лёд, но не убрал боль в её сердце. Она молча застегнула цепочку на шее.

Это было не просто подарок. Это было вынужденное перемирие.

Она вдруг поняла: память — не то, что хранят в вещах. Память — то, что остаётся, даже когда хочется забыть.

Всю ночь она не спала, лежа в темноте и слушая скрип старых балок дома. Каждое воспоминание, каждый запах казался теперь болезненно острым. Это было прощание не с домом, а с её прежней, наивной жизнью. Но отчаяния уже не было, его место заняла холодная, твёрдая ясность намерения.

Дождь в то утро казался слишком ровным, почти примирительным, для прощания. Промозглый лондонский мрак окутывал улицы. Экипаж ждал у дома. Прощание на крыльце было скомканным и пронзительным. Ватсон крепко обнял дочь.

— Будь умницей, Лизи, — прошептал он ей в волосы. — Слушайся наставниц. И... пиши мне. Каждую неделю.

— Я буду, папа, — ответила она, сдерживая слёзы.

Она села в карету, и кучер закрыл за ней дверцу. Последнее, что она увидела, — это фигура отца на крыльце. Он не махал ей рукой. Он просто смотрел, как экипаж растворяется в серой, влажной дымке, увозя единственное, что было ему дорого, в место, которое он считал спасением, не зная, что отправляет её в самое сердце тьмы.

Глава 3.

Стены СентАгаты

Экипаж свернул с Блумсбери-стрит, и дымка, казалось, стала ещё гуще, превратившись в вязкое, молочное марево, которое глушило звуки и стирало очертания зданий. Лизи прижалась лбом к холодному, влажному стеклу, вглядываясь в тусклую пустоту. Отец сказал, что пансион находится в приличном районе, но эти улицы выглядели заброшенными, неуютными. Внезапно из пелены, словно призрачный остов корабля, выступили колоссальные железные ворота. За ними, в свинцовой дымке, возвышался пансион Сент-Агата.

Огромное здание, с его шпилями и увитыми плющом стенами, напоминало не школу, а заброшенный готический собор. Оно давило не размерами, а своей атмосферой — холодной, замкнутой, будто само это место не желало гостей и хранило внутри тяжёлую, вековую тайну. Лизи невольно поёжилась, хотя в карете было тепло.

Иногда дом пугает не потому, что он тих, а потому что в нём слишком много молчания. В таком молчании всегда кто-то слушает.

Дождь, до этого лишь моросивший, теперь полил с новой силой. Кучер, закутанный в непромокаемый плащ, открыл дверцу.

— Приехали, мисс.

Подол платья Лизи мгновенно намок, а волосы прилипли к вискам. Пока она выходила, скрип ворот прорезал воздух, как лезвие ножа — резкий, несмазанный, враждебный. Этот звук был первым «приветствием» пансиона.

Внезапно девочка почувствовала, что на неё ктото смотрит. Она подняла голову. Десятки узких, высоких окон были похожи на прищуренные, наблюдающие глаза, которые следили за каждым её шагом. Это было иррациональное, детское чувство, но оно было настолько сильным, что

Лизи захотелось спрятаться обратно в карету.

Гравий заскрипел под сапожками, когда она пошла по аллее к главному входу. Аккуратные, идеально подстриженные кусты по краям казались нарочито вычурными, словно природа здесь тоже была подчинена строгой, безжизненной дисциплине. Каменные горгульи на фасаде коварно усмехались, их искривлённые лица, казалось, шептали: "Добро пожаловать в клетку". И Лизи подумала: а ведь у этого места есть зубы.

Внутри пахло мебельной полировкой, въевшейся сыростью и старой бумагой. Вестибюль утопал в полумраке; тяжёлые бархатные портьеры на окнах сдерживали и без того слабый, пепельный дневной свет. Пожилая горничная с абсолютно бесстрастным, каменным лицом встретила Лизи и, не проронив ни слова, повела её по широкой лестнице на второй этаж. Её шаги были почти беззвучны на толстом ковре. Лизи слышала только громкий, неровный стук собственного сердца.

Там, в кабинете с высоким, теряющимся во тьме потолком, за массивным дубовым столом восседала мисс Эвелина Грин. Высокая женщина с ледяным взглядом и осанкой, достойной генерала, пристально изучала Лизи, словно решала, поддаётся ли этот новый «материал» обработке.

— Мисс Ватсон, — произнесла она ровным, приглушённым голосом, в котором не было ни капли тепла. — Добро пожаловать в пансион Сент-Агата. Надеюсь, вы готовы стать достойной воспитанницей нашего заведения.

При упоминании фамилии её тон едва заметно изменился, а в стальных глазах мелькнула искра — не злобы, но острого, личного интереса. Словно эта фамилия была для неё не пустым звуком, а старым, незакрытым счётом.

Она не знала, что тяжелее — строгие глаза мисс Грин или то, что в них не было ненависти. Только холодный, расчётливый интерес. Люди, у которых нет ненависти, а есть лишь интерес, — самые опасные.

— Правила здесь просты, — продолжила она, сцепив тонкие пальцы в замок. — Подъём — в шесть утра. Молитва. Завтрак. Английская литература, французский, математика, история, этикет. После обеда — музыка, рукоделие, изобразительное искусство. Вечером — общая молитва. Отбой в девять. Нарушения не допускаются и строго наказываются. Вам ясно?

— Да, мэм, — приглушённо ответила Лизи, чувствуя, как в животе сжимается тугой, холодный узел.

Горничная сопроводила её в спальню — крошечную комнату с двумя узкими кроватями и потёртым ковром. В одной из них, скрестив ноги под себя, сидела девочка — бледная, с большими, встревоженными глазами и длинными тёмными косами.

— Я — Аннабель Ли, — прошептала она. Её голос был тонок и дрожал, как паутинка на ветру. Когда она подняла руку, чтобы пожать Лизи ладонь, под рукавом её платья мелькнул свежий, лиловый синяк, который она тут же поспешно прикрыла.

— Добро пожаловать, — добавила Аннабель, почти виновато.

Когда кто-то шепчет «добро пожаловать» с дрожью, это не приветствие. Это — предупреждение.

В её взгляде Лизи увидела не просто тревогу, а немую, мучительную, отчаянную просьбу о соучастии.

Позже, в одиночестве, раскладывая свои немногие вещи, Лизи достала фотографию отца и спрятала её под подушку. Сердце болезненно сжалось. Теперь она понимала: он отправил её сюда не ради уроков этикета. Он пытался её спрятать. Но, кажется, отправил прямо в пасть к волку.

Ночь накрыла Сент-Агату, как тяжёлое, сырое покрывало. В коридоре раздались чьи-то шаги. Где-то далеко скрипнула дверь. Ветер выл за окнами, и в этом завывании слышалось чтото большее, чем просто непогода. Сжимая в руке медальон, который так заинтересовал мисс Грин, Лизи прошептала в темноту:

— Я буду сильной, мама. Я всё узнаю. Обещаю.

Она ещё не знала, что сила — это не упрямство и не смелость. Это умение идти вперёд, когда даже надежда отвернулась от тебя.

А за стенами её новой обители, за строгими молитвами и правилами, затаились чужие, голодные секреты. Пансион Сент-Агата ждал — не как дом, а как лабиринт, из которого, возможно, не было выхода.

Глава 4.

Первые дни и наблюдения

Тяжёлая дубовая дверь класса математики скрипнула, когда Лизи переступила порог. Двадцать пар глаз одновременно повернулись в её сторону, и девочка ощутила, как кожа будто отозвалась на взгляд множества глаз — тонким, неприятным покалыванием, как от внезапного сквозняка.

Бывает, что взгляд чужих тяжелее удара. Когда на тебя смотрят двадцать человек — кажется, что ты уже вынесен на суд, и даже не знаешь, в чём твоя вина.

Ряды парт, выстроенные с хирургической точностью, были заполнены ученицами в одинаковых тусклых платьях с туго накрахмаленными белыми воротничками. Их спины были неестественно прямыми, словно к позвоночнику каждой была прикреплена невидимая стальная спица.

В этот момент ей показалось, будто она оказалась в театре марионеток, где все куклы уже заучили свои роли, а она — опоздавшая зрительница, которую внезапно вытолкнули на сцену без сценария. Даже воздух здесь казался плотным, как старый пергамент, на котором раз за разом переписывали одни и те же, не подлежащие изменению правила.

— Мисс Ватсон? — раздался холодный, стальной голос.

У доски стояла высокая женщина с заострённым, словно клюв хищной птицы, носом и тонкими, плотно сжатыми губами. Её тёмное платье, застёгнутое под самым горлом, казалось продолжением строгой атмосферы класса.

— Да, мэм, — ответила Лизи, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, как будто высеченный из камня, как учил отец.

— Я мисс Блэкторн. Займите свободное место у окна, рядом с мисс Ли.

Лизи направилась к указанной парте, где сидела худенькая Аннабель. Та едва заметно подвинулась, освобождая место, и, прежде чем Лизи успела сесть, украдкой промокнула глаза кружевным платочком. Лизи опустилась на жесткую скамью, стараясь не выдать растерянности. Девочки вокруг снова обратились в каменные изваяния. Ни взгляда, ни вздоха. Беззвучие нарушал лишь скрип перьев по бумаге и лёгкий запах промокшей шерсти, мела и чего-то неуловимо сдержанного, как будто весь класс не решался дышать слишком громко.

На доске аккуратным почерком были выведены сложные уравнения, но Лизи не могла сосредоточиться на цифрах. Её внимание привлекла гнетущая тишина, которая не была умиротворяющей. Это была тишина подавленности.

Порой тишина бывает доброй, когда в ней можно спрятаться. Но эта тишина была как камень — её не спрячешь, она сама давит. Может, потому что здесь все привыкли молчать не из смирения, а из немоты.

Мисс Блэкторн начала урок, её голос звучал монотонно, словно мерный ход старинных часов. Лизи открыла тетрадь и сделала вид, что записывает, но краем глаза следила за соседкой. Аннабель постоянно теребила воротничок платья, будто он её душил, а когда мисс Блэкторн проходила мимо их парты, девочка вздрагивала так, словно ожидала удара.

Лизи почувствовала, как в груди сжалось чтото холодное. Она вспомнила, как однажды отец говорил ей, что самые страшные раны — не те, что на коже. «Есть взгляды, от которых хочется спрятаться сильнее, чем от кулака», — сказал он тогда, рассматривая какую-то газетную вырезку. Лизи вдруг подумала, что это место полно таких взглядов.

Временами в каждом закрытом мире есть своя королева. И чем безупречнее её фасад, тем глубже яд под ним.

В дальнем ряду сидела белокурая девушка, державшаяся особенно прямо. Её золотистые локоны были уложены в безупречную причёску, а на воротничке поблёскивала маленькая брошь в виде пчелы — единственное украшение, которое Лизи заметила среди пепельной униформы. Девушка поймала взгляд Лизи и едва заметно усмехнулась, отчего по спине пробежал неприятный холодок. Улыбка была без намёка на радость — скорее, она напоминала тонкую трещину на фарфоре: изящную, но предвещающую разрушение.

— Мисс Ватсон, — голос мисс Блэкторн прозвучал резко, как щелчок хлыста, — раз вы так внимательно изучаете убранство класса вместо доски, возможно, вам удастся решить это уравнение для нас?

Все взгляды снова устремились на Лизи. Щёки вспыхнули, а руки вдруг стали ледяными. Это была явная провокация, наказание за невнимательность. Она поднялась и подошла к доске. Пальцы дрожали, когда она взяла мел, но годы дополнительных занятий с отцом, который считал математику лучшей гимнастикой для ума, не прошли даром.

Она быстро решила задачу, стараясь не обращать внимания на пристальный взгляд учительницы. Она чувствовала, как внутри просыпается что-то упрямое. Она делала это не ради похвалы — ради собственного достоинства. И с каждой цифрой, выведенной на доске, она словно возвращала себе часть отнятой у неё опоры.

Случается, что неловкость не мешает быть решительным. Главное — не позволить ей сжать тебя до состояния немоты.

— Хм-м... — мисс Блэкторн поджала губы ещё сильнее. — Садитесь. В следующий раз я ожидаю большего внимания к уроку и меньшего... к внешним наблюдениям.

Вернувшись на место, Лизи заметила, как Аннабель украдкой показала ей большой палец, спрятав руку под партой. Это был первый дружелюбный жест, который она увидела в пансионе. Маленький знак — но в этой ледяной атмосфере он значил многое. Как огонёк свечи в тёмном подвале. Лизи сжала губы и, пусть незаметно для других, но кивнула в ответ.

Трагическая истина в том, что дружба начинается не с общих слов, а с общего напряжения. И это напряжение делает людей ближе, чем любая откровенность.

Глава 5.

Огонь и туман

Рассвет едва просочился сквозь высокие окна, окрасив каменные плиты столовой в цвет старого олова. День начался не со звука, а с его отсутствия. Место Аннабель за столом пустовало. Но пустота была неправильной. Её кровать утром была не просто пуста — она была идеально, безукоризненно застелена, словно её хозяйка не просто ушла, а была стёрта, её следы аккуратно заметены. Эта стерильная аккуратность казалась зловещей.

Парадокс заключается в том, что самое большое чувство вины рождается не из того, что ты сделал, а из того, чего ты не сделал ради другого.

По залу, вместе с паром от овсянки, пополз едва слышный шёпот. Лизи чувствовала на себе десятки взглядов — смесь тревоги и болезненного любопытства.

Она понимала, что должна что-то сделать, но её собственное тело казалось чужим и непослушным. Мысли метались, цепляясь за обрывки воспоминаний: синяк на руке Аннабель, её встревоженный шёпот, дневник Роуз. Когда одна из старших воспитанниц, проходя мимо, бросила ей затравленным голосом: «Её вызвали в медицинское крыло... на специальную процедуру», — мир для Лизи сузился до одной точки. До одной цели.

Она нашла Клару Харрингтон в музыкальном классе. Та не играла, а просто сидела перед массивным роялем, глядя на свои руки, лежащие на молчащих клавишах. Её обычно безупречная осанка была напряжена, как струна, готовая лопнуть.

— Они забрали Аннабель, — голос Лизи был хриплым.

Клара не обернулась.

— Я знаю. Сегодня четверг.

Её голос был лишён эмоций, но её побелевшие костяшки, с силой вцепившиеся в край рояля, говорили о многом.

— Мы должны её вытащить, — настаивала Лизи, подходя ближе.

— Вытащить? — Клара наконец повернулась, и в её глазах мелькнуло презрение. — Ватсон, ты наивная дура. Отсюда не сбежать. Они сломают тебя так, что ты забудешь, как дышать.

— Лучше задохнуться, пытаясь, чем дышать этой ложью! — почти выкрикнула Лизи. — Они придут за каждой из нас. И за тобой тоже, как бы ни был влиятелен твой отец. Они пришли за моей матерью.

Упоминание матери заставило Клару вздрогнуть. Она отвела взгляд.

— Год назад у меня была подруга, — неожиданно произнесла она глухо, словно говорила сама с собой. — Элеонора. Она любила смеяться. Слишком громко, как говорила мисс Грин. Однажды её тоже вызвали... Я знаю, что она вернулась. Но это была уже не Элеонора. Это была кукла с её лицом. Она смотрела сквозь меня и не узнавала. Через неделю её «забрали родители». Я видела, как она уходила. Она даже не обернулась.

В её голосе не было слёз, только выжженная дотла пустыня.

Временами люди не отталкивают тебя злобой. Они отталкивают тебя безразличием, потому что только оно может гарантировать их собственное выживание в одиночестве.

Теперь Лизи поняла. Это было не просто высокомерие. Это была броня, выкованная из беспокойства и потери.

— Я не позволю им сделать то же самое с Аннабель, — твёрдо сказала Лизи. — И я не справлюсь одна. Мне нужна твоя помощь.

Клара долго смотрела на неё, взвешивая риски. Затем она медленно кивнула.

— Есть один человек, который ненавидит это место почти так же сильно, как я, — произнесла она. — Мистер Блэквуд. Учитель химии. Он здесь не по своей воле. И он презирает мисс Грин. Говорят, он считает, что его отец, старый профессор, совершил ужасную ошибку, связавшись с этим местом. Если и есть шанс, то только через него.

Надежда была призрачной, но она была. И эта хрупкая надежда терзала Лизи сильнее, чем отчаяние. Она сидела в классе, повторяя в уме формулы, но её мозг работал над другим уравнением: как спасти человека, когда ты сам в западне? Внешне она была образцовой воспитанницей, но внутри бушевал шторм. Ей казалось, что её беспокойство физически проступает сквозь кожу, и любая наставница может прочесть её мысли. Единственным шансом был мистер Блэквуд.

Во время урока химии, когда воздух в лаборатории был наполнен запахом реактивов, а ученицы склонились над колбами, Лизи почувствовала, что за ней следят. Это был мистер Блэквуд. Его взгляд был острым, оценивающим.

Лизи вглядывалась в его лицо. У старшего Блэквуда были глаза ученого, холодные и расчётливые. У младшего же во взгляде таилась застарелая боль, едва сдерживаемый гнев.

Когда он проходил между рядами, проверяя работы, Лизи, рискуя всем, незаметно вложила в его ладонь крошечную записку. В ней было всего три слова: «Аннабель. Помогите. Сегодня».

Он забрал её, не дрогнув ни единым мускулом, не меняясь в лице. Лизи показалось, что прошла вечность, прежде чем он вернулся к её парте, чтобы проверить её опыт.

— Мисс Ватсон, — тихо прошептал он, склонившись над её колбой. — Запомните: аммиак и уксусная кислота. Если их смешать в достаточном объёме в закрытом помещении... будет очень шумно.

Он вернул ей тетрадь, и так же незаметно вложил в неё свою записку. Пальцы Лизи похолодели. Под партой она развернула клочок бумаги. «Северное крыло. Запасной выход.

После отбоя. Я обеспечу отвлечение».

Лизи смотрела на буквы. Он не отказал. Он не выдал её. Он согласился. Почему?

Это провокация? — мелькнула мысль. — Он хочет, чтобы мы попались на месте преступления, и тогда мисс Грин получит идеальное доказательство нашей вины?

Нет, не похоже. В его глазах не было злого торжества, присущего интриганам. Была только усталость и ожесточённая решимость. Он не спасает её, Лизи. Он спасает себя от соучастия в этом пансионе. Он презирает это место, так же как презирал отца.

Лизи подняла глаза. В этот момент Блэквуд стоял у своего стола и, раздражённо глядя на большую, пустую ёмкость из-под реактивов, стоявшую на высокой полке рядом с вентиляционной шахтой, нарочито громко пробормотал, чтобы слышали только они:

— Чёрт бы побрал этот старый пансион. Опять проблемы с проводкой...

Он вытащил из ящика стола связку проводов и маленький дымовой патрон (тот самый, что используется в лабораторных экспериментах для демонстрации воздушных потоков), оставив их на столешнице. Намек был более чем прозрачен: химический пожар, усугублённый "проблемами проводки".

Ожидание было пыткой. Вечерняя молитва, ужин в гнетущем безмолвии, отбой. Каждый звук в коридоре заставлял сердце замирать. Наконец, когда замок погрузился в мёртвую тишину, Лизи и Клара выскользнули из своих комнат. Они встретились у лестницы, ведущей в лабораторное крыло.

Изредка самое страшное — это не угроза смерти, а понимание, что ты должен действовать, когда все вокруг тебя уже сдались. Это и есть настоящее одиночество.

Внезапно по замку разнёсся пронзительный, надрывный вой пожарной сирены. Он бил по ушам, ввинчиваясь в мозг. Почти сразу же из-под двери лаборатории в коридор повалил густой удушливый дым с резким запахом серы и аммиака. Он мгновенно заполнял собой пространство, не обжигал, но от него першило в горле и слезились глаза. Это было обещанное Блэквудом "отвлечение" — вонь, паника и сигнал тревоги, маскирующие реальный прорыв.

Начался предсказанный хаос. Заспанные девочки в ночных рубашках выбегали из комнат, их крики смешивались с властными голосами наставниц.

— Всем во двор! Немедленно!

Это был их шанс.

— В медицинское крыло! — скомандовала Клара.

Они рванулись против потока испуганных учениц, пробираясь по задымлённым коридорам. Медицинское крыло, обычно самое охраняемое место, сейчас было почти пустым. Дверь в процедурную была не заперта.

Аннабель лежала на кушетке. Она была бледна, её глаза закрыты, а дыхание едва заметно. Рядом с ней, на столике с инструментами, лежал шприц, наполненный мутной опалесцирующей жидкостью, и толстая папка с грифом «Проект „Эхо“. Испытуемая №12».

— Она под действием седативного, — прошептала Клара. — Нужно её растормошить.

Пока они пытались привести Аннабель в чувство, в процедурную ворвалась пожилая наставница с лицом фурии.

— А ну стоять, дрянные девчонки!

Клара действовала молниеносно. Схватив со стола тяжёлую стеклянную колбу с формалином, она швырнула её в угол комнаты. Колба разбилась с оглушительным звоном, и по полу растеклась вонючая жидкость. Этого хватило, чтобы отвлечь наставницу на долю секунды.

— Хватай папку! — крикнула Лизи Кларе, пока сама, собрав все силы, взваливала на себя обмякшую Аннабель. Мышцы горели от напряжения.

Они выскочили в коридор. Клара, с папкой под мышкой, бежала впереди, показывая дорогу к северному крылу. За спиной слышались гневные крики, но погони пока не было — все были заняты пожаром. Тяжёлая дубовая дверь запасного выхода, обычно запертая, действительно была приоткрыта.

За ней — холодная, сырая ночь и спасительная лондонская мгла.

Спотыкаясь и поддерживая сонную Аннабель, они выбежали за ворота пансиона.

Сирены, крики, суета — всё это осталось позади. Впереди была лишь густая, молочная пелена, готовая укрыть их. Лизи бежала, не чувствуя ног, сжимая руку полубессознательной подруги и понимая, что украденная Кларой папка — их единственный шанс доказать правду и их смертный приговор, если их поймают. Они выбрались. Но это был только первый шаг в долгой и опасной войне.

Глава 6.

Лондонские тени

Холодный, сырой асфальт обжигал ступни сквозь тонкие подошвы туфель. Они бежали. Бежали, пока хватало дыхания, пока адреналин заглушал боль в ногах и холод, пробирающий до костей. Звуки погони и вой сирен остались позади, поглощённые густой, равнодушной лондонской мглой. Мгла, которая ещё вчера казалась Лизи враждебной, теперь стала их единственным укрытием, скрывая три маленькие фигурки от всего мира.

Они остановились в тёмном, вонючем переулке где-то в районе доков. Запах гниющей рыбы, угля и стоячей воды был удушающим, но здесь их никто не будет искать. Клара тяжело оперлась о кирпичную стену, пытаясь отдышаться. Её безупречная причёска растрепалась, а на щеке темнела полоса сажи. Лизи осторожно опустила Аннабель на землю. Та всё ещё была в полузабытьи, её тело было обмякшим, а с губ срывались тихие, бессвязные стоны.

— Что... что теперь? — прошептала Клара. Её голос, обычно такой властный, теперь дрожал. В свете редкого газового фонаря её лицо казалось измождённым и побледневшим. Вся её аристократическая броня рассыпалась в прах, оставив напуганную девочку.

Порой совесть — это самая неудобная ноша. Потому что, когда ты сбегаешь, ты несёшь на себе не только своё тело, но и вину всех тех, кто остался внутри, в этой ловушке.

— Нам нужно спрятаться, — ответила Лизи, пытаясь унять собственную дрожь. — Переждать до утра. И нам нужно понять, что это.

Она кивнула на толстую папку, которую Клара всё ещё судорожно прижимала к груди. Они забились в самый тёмный угол, за груду пустых бочек. Клара раскрыла папку. Внутри были не просто бумаги. Это были официальные бланки аристократического фонда с гербовыми печатями, счета на закупку редких алкалоидов, списки воспитанниц, «переведенных» в шотландский филиал. И, конечно, медицинские карты. Имена. Десятки имён, напротив многих из которых стояли пометки: «стадия 2», «адаптация успешна», «побочный эффект: кататония». А напротив некоторых — маленький, аккуратный крестик.

— Боже мой, — выдохнула Клара, её палец замер на одной из страниц. — Это... это же протоколы. Они не просто давали нам «успокоительное». Они систематически тестировали на нас что-то.

Лизи взяла один из листов. «Сыворотка „Эхо“-7. Цель: подавление волевых центров и усиление восприимчивости к гипнотическому внушению. Методика наиболее эффективна на субъектах с генетической предрасположенностью к повышенной нейронной пластичности». Это было научное, холодно-методичное описание того, как у человека отнимают душу. Она нашла карту Аннабель. «Испытуемая №12. Готова к переходу на „Эхо“-8. Рекомендовано увеличение дозировки для полной коррекции поведенческих отклонений».

Они  собирались  стереть  её.   Стереть   ту

Аннабель, которую они знали.

— Здесь адрес, — Клара указала на бланк в самом конце папки. — Шотландия. Глен Элби. Пометка: «Центральная лаборатория и реабилитационный центр».

— Это ловушка, — тут же сказала Лизи. — Адрес, который дал мне отец... который ему дал Блэквуд-старший... это тот же адрес. Они не собирались меня спасать. Они собирались переправить меня из одного филиала в другой.

Изредка самое страшное предательство совершается из лучших побуждений. И осознание того, что любовь обманута, больнее, чем осознание, что ты обманут ненавистью.

Осознание этого было как потрясение. Её отец, её единственный защитник, был обманут. И она сама шла прямо в пасть к волку.

Внезапно в переулке послышались шаги. Девочки замерли, их сердца ухнули вниз. Шаги были медленными, шаркающими. Из пелены появилась сгорбленная фигура старой женщины в поношенном пальто с плетёной корзиной в руках.

— Мисс Лизи? — проскрипел голос.

Лизи вгляделась. Это была миссис Бриггс, старая служанка из прачечной пансиона. Та самая, что всегда украдкой давала ей лишний кусок хлеба и смотрела с немым сочувствием.

— Как вы нас нашли? — прошептала Лизи.

— Мистер Блэквуд, — ответила старушка, торопливо оглядываясь. — Он сказал, что вы будете здесь. Он велел передать это. И уходить из Лондона. Немедленно. Они будут искать везде.

Она достала из корзины свёрток. Внутри были несколько монет, буханка хлеба, кусок сыра и три поношенных, но чистых платья — одежда обычных горожанок, не привлекающая внимания.

— Ваша матушка... Мэри... она была хорошей женщиной, — вдруг сказала миссис Бриггс, глядя на Лизи выцветшими глазами. — Она тоже пыталась выяснить, что они делают с девочкамисиротами. Задавала вопросы. А потом... потом она «заболела». Я тогда уже знала, что добром это не кончится. Берегите себя, дитя. И отомстите за неё.

Старушка сунула им свёрток, развернулась и так же безмолвно растворилась в тумане, оставив их одних с едой, деньгами и страшным подтверждением их догадок.

— Нам нужно на вокзал, — сказала Клара, её голос обрёл прежнюю твёрдость. — На первый утренний поезд. Любой. Главное — на север. Подальше отсюда.

— Мы поедем в Шотландию, — тихо, но твёрдо произнесла Лизи.

Клара и приходящая в себя Аннабель уставились на неё.

— Ты с ума сошла? Ты же сама сказала, что это ловушка!

— Да. Но там ответы. Там была моя мать. Там — центр всего этого. Прятаться бесполезно, они найдут нас везде. Единственный способ победить — это пойти прямо в логово зверя. Но не как жертва. А как охотник.

Случается, что жизнь заканчивается не со смертью. Она заканчивается в тот момент, когда ты выбираешь, кем ты станешь, и отказываешься от прежней слабости.

Она смотрела на своих подруг, и в её зелёных глазах, так похожих на мамины, горел холодный, решительный огонь. В эту сырую, холодную ночь в грязном лондонском переулке испуганная девочка Елизавета Ватсон умерла. И родилась та, кто не будет больше убегать.

Глава 7.

Вокзал Кингс-Кросс

Прошло почти двадцать четыре часа с момента их побега. Первые лучи тусклого, безрадостного утра просочились сквозь щели в дощатых стенах старого склада. Ночь, проведённая на грязных мешках с запахом пыли и крыс, не принесла отдыха. Каждый скрип, каждый далёкий гудок с Темзы заставлял девочек вздрагивать. Лондон перестал быть домом, он превратился в охотничьи угодья, где они были дичью.Временами люди не спят, но и не бодрствуют.

Это состояние между светом и тьмой, когда разум 

уговаривает тело молчать, а тело всё ещё помнит бегство. Каждый звук казался знаком, что их нашли.

Аннабель почти пришла в себя, но оставалась слабой и потрясённой. Последствия седативного препарата и пережитое потрясение сделали её похожей на фарфоровую куклу с огромными, полными напряжения глазами. Она почти не говорила, лишь крепко держалась за руку Лизи.

— Нам нужно идти, — сказала Клара. Ночь вернула ей часть её обычной решительности, но теперь в ней не было высокомерия, только холодная, острая необходимость выжить. — У нас есть немного денег и другая одежда. Нужно добраться до вокзала, пока город не проснулся окончательно.

Переодевшись в поношенные платья, которые принесла миссис Бриггс, они стали почти невидимыми, слившись с утренней толпой рабочих и торговок. Но это было обманчивое чувство. Лизи казалось, что каждый прохожий, каждый констебль на углу смотрит именно на них. Газетчик на углу выкрикивал заголовки: «Загадочный пожар в пансионе для благородных девиц! Полиция ведёт расследование!» Сердце ухнуло вниз. Теперь их ищут не только люди мисс Грин, но и полиция.

Путь до вокзала Кингс-Кросс превратился в пытку. Грохот омнибусов, крики разносчиков, гудки автомобилей — всё это сливалось в оглушительную, давящую какофонию. Аннабель шла, спотыкаясь, и Лизи с Кларой практически несли её на себе, стараясь выглядеть как можно более естественно.

Наконец они увидели его — огромное, закопчённое здание вокзала, изрыгающее клубы пара и дыма, похожее на гигантское, дышащее чудовище. Внутри было ещё хуже. Тысячи людей, суета, гул голосов, шипение пара и лязг металла. В этом хаосе было легко затеряться, но так же легко попасться.

— Я куплю билеты, — сказала Клара. — У меня самый уверенный вид. Вы ждите у колонны. И не отсвечивайте.

Лизи и Аннабель спрятались в тени массивной чугунной колонны, наблюдая, как Клара решительно подходит к кассе. Лизи оглядывала толпу, её взгляд цеплялся за каждое лицо, ища опасность. И она её нашла. У газетного киоска стоял мужчина в неприметном котелке. Он не читал газету. Он методично, сектор за сектором, осматривал зал. Это был один из помощников мисс Грин, которого Лизи мельком видела в коридорах пансиона.

Всё внутри неё застыло, словно кто-то выдернул из неё тепло. Время сузилось до одной точки — между его взглядом и её дыханием.

Он их ещё не заметил. Но это был лишь вопрос времени.

Она схватила Аннабель за руку, готовая бежать, но куда?

В этот момент Клара возвращалась от кассы, её лицо было бледным.

— Билеты до Эдинбурга. На ближайший поезд. Он отправляется через десять минут с третьей платформы. Но...

Она осеклась, заметив направление взгляда Лизи. Она тоже увидела мужчину.

— Чёрт, — прошипела она. — Он между нами и платформой.

Они оказались в ловушке. Паника сильными тисками сжала горло Лизи. Всё напрасно. Сейчас их схватят. Мужчина начал медленно двигаться в их сторону, его взгляд стал более целенаправленным.

И тут случилось нечто странное. Большой воз с багажом, который тащил усатый носильщик, внезапно накренился. Один из огромных сундуков с оглушительным грохотом сорвался и рухнул на пол прямо перед человеком в котелке, рассыпав по всему залу чьё-то бельё. Раздались крики, вокруг места происшествия мгновенно образовалась толпа зевак. Носильщик отчаянно жестикулировал и извинялся.

Случается, что мир словно открывает для тебя крошечную щель между двумя бедствиями. Она не знала, было ли это чудом или чьей-то волей.

Это была их секунда. Их шанс.

— Бежим! — скомандовала Лизи.

Они рванулись сквозь образовавшуюся суматоху, проскользнули мимо толпы и выбежали на нужную платформу. Огромный паровоз, пыхтя, уже стоял под парами. Проводник закричал: «Поторапливайтесь,

отправляемся!»

Запрыгнув в вагон в последний момент, Лизи обернулась. В толпе, у опрокинутого воза, она на мгновение увидела знакомую фигуру. Мистер Блэквуд. Он смотрел не на них, а на растерянного носильщика, и в его руке была монетка, которую он, видимо, только что дал ему.

Он не помахал, не позвал. Только взгляд. Взгляд человека, который уже выбрал сторону — и расплатился за это ценой полного разоблачения.

Дверь вагона захлопнулась. Поезд дёрнулся и медленно пополз вперёд, унося их из Лондона. Лизи прижалась к окну, глядя, как вокзал, город и вся её прошлая жизнь растворяются в пелене. Внутри, в потайном кармане, лежала папка. Впереди была Шотландия. Впереди была ловушка, которую они по наивности считали своим единственным шансом на спасение. Но сейчас, в мерном стуке колёс, они впервые за последние сутки почувствовали хрупкое, обманчивое подобие безопасности.

Глава 8. Вагон номер семь

Стук колёс. Мерный, безразличный, он отсчитывал секунды новой жизни. Жизни беглянок. Лизи сидела, прижавшись лбом к холодному, вибрирующему стеклу, и смотрела, как Англия проносится мимо — зелёные холмы, аккуратные изгороди, каменные фермы. Мирный, упорядоченный пейзаж казался насмешкой, чужой, недостижимой реальностью, театральной декорацией, за которой скрывалась их отчаянная, рваная правда.

Аннабель спала, свернувшись калачиком на жёстком сиденье. Даже во сне она продолжала бежать — её ресницы вздрагивали, на лбу выступила испарина, а пальцы судорожно сжимали край старого, колючего пледа. Лизи осторожно поправила его, укрывая её худенькие плечи. Защитить. Это простое слово стало для неё единственным законом, единственным ориентиром в мире, где все остальные законы были обращены против них.

Клара не спала. Она методично, с холодным вниманием хирурга, изучала украденные листы. Её аристократическая бледность сменилась нездоровым, лихорадочным румянцем, а в глазах горел сухой, злой огонь.

— Они всё документировали, — прошептала она, и её шёпот был острее лезвия в душной атмосфере купе. — С немецкой педантичностью. Смотри.

Она подвинула к Лизи лист. Это была медицинская карта. «Испытуемая №7, Элеонора В. Повышенная эмоциональная лабильность. Рекомендовано увеличение дозы „Эхо“-6 для достижения        стабильного   апатичного состояния».

Читая строки, написанные чужой рукой, Клара словно вновь слышала смех своей подруги — и тот смех теперь звучал как крик. Как будто жизнь сама не простила её за молчание.

— Элеонора, — повторила Клара, и её голос дрогнул, потеряв свою стальную твёрдость. — Она любила стихи и смеялась так, что у неё слёзы выступали на глазах. Они назвали это

«эмоциональной лабильностью». И лечили это, пока не убили в ней всё живое. Стабильное апатичное состояние...

Лизи перевела взгляд на другой документ. Отчёт об исследовании. И снова эта фамилия, выведенная аккуратным, научным почерком. «Автор оригинальной методики экстракции алкалоидов из Datura scotica — М. Ватсон». Она почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

Мир сузился до одной чернильной линии. Она смотрела на это имя — и не могла решить, это наследие или приговор.

Её мать. Гений её матери, её научный азарт — всё это стало оружием в руках этих чудовищ. Она невольно сжала на груди кулон. Он казался холодным, чужим, как надгробный камень, как улика в деле о её собственной семье.

Время в поезде текло иначе. Оно было густым и вязким, как сироп. Каждая минута была наполнена ожиданием разоблачения. Они были тремя девочками в поношенных платьях, бегущими на север. Преступницами. По закону Его Величества, они совершили побег из попечительского учреждения. Они были свидетельницами ужасных деяний. Они украли доказательства. Этого было более чем достаточно, чтобы их искали не просто как заблудших детей, а как опасных беглянок.

Скрипнула дверь купе. Вошёл проводник с цепким взглядом .Его появление было настолько ожидаемым, что от этого стало только тревожнее. Он не спешил. Он окинул их цепким, изучающим взглядом, который, казалось, проникал под кожу.

— Билеты, — его голос был ровным, безразличным.

Клара молча протянула их. Он взял билеты, но смотрел не на них, а на Лизи.

    — Далеко   собрались,   юные   леди? В Шотландии сейчас холодно.

— К родственникам, — нашлась Клара.

Проводник хмыкнул. Его взгляд опустился на шею Лизи.

— Красивая вещь, — сказал он, кивнув на медальон. Лизи инстинктивно прикрыла его рукой. — Семейное?

— Да, — выдавила она.

— Ценная, должно быть. Такие вещи лучше прятать. В наше время на дорогах небезопасно.

Он вернул билеты и вышел. Но его слова повисли в воздухе, как дым.

Он говорил ровно, но его слова имели вес, будто каждая фраза — это удар ножа, не по телу, а по уверенности.

— Он знает, — прошептала Аннабель, которая проснулась и всё слышала, её глаза были огромными от опасения.

— Он не знает. Он подозревает, — попыталась возразить Клара, но её голос звучал неубедительно.

— Он видел материнское украшение, — сказала Лизи. — Это метка. Они передали моё описание. — Она вдруг вспомнила, как мисс Грин в день её прибытия в пансион бросила на него странный, долгий взгляд, словно сверяясь с чем-то в своей памяти. Они не просто знали её описание. Они знали, что искать.

Иллюзия безопасности рассыпалась в прах. Они не затерялись в толпе. Они были под колпаком с той самой минуты, как сели в поезд. Теперь это была не просто поездка. Это была гонка.

Через полчаса поезд начал замедлять ход. Это было странно — за окном не было ни города, ни даже деревни, лишь крошечная, затерянная станция, состоящая из одной будки и короткой платформы. «Техническая остановка, пять минут», — объявил другой проводник, проходя по коридору.

Лизи припала к окну. Она увидела, как проводник быстро вышел из вагона и направился к станционной будке. Дверь была открыта, и до неё донёсся сухой, стрекочущий стук телеграфного аппарата.

Она почувствовала, как кожа на затылке сжалась, будто кто-то холодной рукой провёл по шее. Это было не предчувствие — это было знание.

Беспокойство заставило её приоткрыть окно. Ледяной воздух ворвался в купе, а вместе с ним — обрывки голоса проводника, который диктовал сообщение телеграфисту.

— ...Да, Северный экспресс, вагон семь. Объекты на месте. Приметы совпадают.

Медальон серебряный, с гравировкой, подтверждает. Готовьте перехват на следующей узловой. Конец.

Кровь застыла в жилах Лизи. Это не паранойя. Это факт. За ними охотятся. Она рухнула на сиденье, её лицо было белым, как мел.

— Он отправил телеграмму. Нас ждут.

Поезд тронулся. Но теперь стук колёс не убаюкивал. Он звучал, как отсчёт времени до катастрофы. Молчание в купе стало оглушающим. Клара сжала кулаки, Аннабель снова заплакала, тихо, беззвучно.

Ещё через час, когда за окном сгустились сумерки, поезд снова замедлился. На этот раз он остановился посреди бескрайних, унылых полей, вдали от каких-либо признаков цивилизации. Абсолютное беззвучие, нарушаемое лишь стуком дождя, давила на уши.

Лизи выглянула в окно. И увидела их. Две неподвижные фигуры в длинных тёмных плащах стояли у железнодорожной насыпи. Они не двигались. Они просто ждали.

Сердце Лизи, казалось, сейчас пробьёт рёбра. Клара окаменела, сжав в руках документы.

Аннабель забилась в угол, закрыв лицо руками.

В дверь постучали. Не громко, а вежливо. Почти деликатно. И от этой вежливости становилось ещё жутче.

Никто не ответил.

Дверь медленно открылась. На пороге стояла мисс Грин. На её лице была маска скорбного сочувствия.

Улыбка Грин была той самой, что бывает у священников перед исповедью — она уже знала ответ и ждала признания.

— Мои заблудшие овечки, — пропела она слащавым голосом. — Наконец-то я вас нашла. Я так волновалась.

Она вошла, и за ней в купе протиснулись двое мужчин в штатском, тех самых, что ждали у насыпи. Они молча встали у двери, отрезая путь к отступлению.

— Вы хоть осознаёте, что вы натворили? — тон мисс Грин резко изменился. Улыбка исчезла, в голосе зазвенел металл. Она смотрела на них не как на воспитанниц, а как на закоренелых преступниц. — Побег из попечительского учреждения. Кража частных медицинских документов. Я уже не говорю о поджоге, который вы устроили в лаборатории. Вы хоть понимаете, что вас ждёт? Суд по делам несовершеннолетних.

Исправительная колония до вашего совершеннолетия. Ваше имя будет в полицейских архивах. Это клеймо на всю жизнь.

Она сделала паузу, давая своим словам впитаться, отравить их напряжением.

— Но, — её голос снова стал мягким, вкрадчивым, — я здесь, чтобы спасти вас от этого. Я ваша наставница. Мой долг — заботиться о вас, даже когда вы совершаете ужасные ошибки. Верните мне бумаги. Вернитесь со мной спокойно, без глупостей. И я всё улажу. Я представлю это как нервный срыв, детскую шалость. Никакой полиции, никакой колонии. Вы просто вернётесь к занятиям, и мы всё забудем. Это мой вам подарок. Шанс спасти ваше будущее.

Это был не выбор. Это был ультиматум. Клара и Аннабель смотрели на Лизи, их лица выражали смесь ужаса и отчаянной надежды.

Но Лизи смотрела в холодные, расчётливые глаза мисс Грин. Она видела не спасительницу, а паука, предлагающего мухе вернуться в паутину.

— Нет, — сказала она тихо, но отчётливо.

Это “нет” прозвучало тише шороха колёс, но будто заставило воздух вокруг остановиться. Она впервые сказала “нет” не человеку, а самой судьбе, которую ей уготовили.

Мисс Грин моргнула. Она не ожидала отказа.

— Что ты сказала?

— Мы не вернёмся. И не отдадим вам доказательства, — голос Лизи окреп. — Мы знаем, что вы делаете с девочками. Мы знаем о Проекте «Эхо».

Маска добродетели рассыпалась в прах. Лицо мисс Грин исказилось от ярости.

— Ты. Маленькая. Глупая. Девчонка, — процедила она. — Ты возомнила себя героиней? Ты губишь не только себя, но и своих подруг!

Ты ничего не знаешь о своей матери! Она была частью этого! Она создала это!

В этот момент поезд резко дёрнулся и медленно поехал дальше. Мисс Грин вскочила, её план был сорван.

— Это ничего не меняет! — прошипела она, направляясь к выходу. — Куда бы вы ни ехали, вы едете прямо ко мне. Мы встретимся в Шотландии. И тогда наш разговор будет совсем другим. И никакого выбора у вас уже не будет.

Она и её спутники вышли. Поезд набирал скорость, унося их на север. Прямо в логово зверя. И теперь они знали — зверь их уже ждёт, и он больше не будет притворяться добрым.

Глава 9.

Северный экспресс

Дверь за мисс Грин закрылась, но её присутствие, казалось, впиталось в саму обивку купе. В воздухе всё ещё висел едва уловимый, холодный аромат её духов, смешанный с запахом озона после короткой, яростной грозы. Поезд набирал скорость, и мерный стук колёс больше не успокаивал — он звучал как тиканье часового механизма бомбы.

После её ухода в купе осталась тишина, но не та, что приносит покой. Это была тишина, в которой живут только мысли — и каждая из них шепчет одно и то же: “А если она права?”

Безмолвие разорвал сдавленный всхлип. Аннабель, забившаяся в угол, плакала — беззвучно, отчаянно, сотрясаясь всем телом, как подстреленная птица. Клара, бледная, с плотно сжатыми губами, смотрела в тёмное окно на своё собственное отражение. Её лицо было похоже на ледяную маску, но в глубине глаз полыхал гнев.

А Лизи... Лизи сидела неподвижно. Она не плакала. Она не злилась. Она чувствовала, как внутри неё что-то обрывается и каменеет. Слова мисс Грин, брошенные с такой жестокой точностью, продолжали звучать у неё в ушах: «Ты ничего не знаешь о своей матери! Она была

частью этого! Она создала это!»

Она медленно, словно боясь обжечься, коснулась улик, лежавших на сиденье. Там, среди холодных формул и безжалостных отчётов, был почерк её матери. Аккуратные, уверенные пометки на полях, сделанные красными чернилами. Раньше она видела в них знаки борьбы, попытки разобраться. Теперь же, 

отравленная ядом сомнения, она видела в них нечто иное. Соучастие? Хладнокровное любопытство учёного, наблюдающего за чудовищным экспериментом?

Она смотрела на записи матери и чувствовала: добро и зло разделены не стеной, а тонкой, прозрачной кожей. И, может быть, её мать просто не заметила, когда её переступила.

Эта мысль была физически болезненной, как раскалённый гвоздь, вбитый в самое сердце её детских воспоминаний. Вся её миссия, её обещание, данное в темноте пансиона, строилось на вере в светлый образ матери-жертвы, материгероини. А если... если всё было не так? Если она, Лизи, унаследовала не только её глаза, но и её грех?

— Плакать бесполезно, — нарушила наступившую тишину Клара. Её голос был хриплым, но твёрдым. Она повернулась от окна, и в её глазах больше не было опасений — только холодная, трезвая ярость. — Они выиграли этот бой, но не войну. Нужно думать.

Она взяла доказательства.

— Это — наше единственное оружие. И наша главная уязвимость. По прибытии нас обыщут. С головы до ног. Мы не можем просто спрятать их в чемодане.

Лизи очнулась от своих мучительных размышлений. Клара была права. Сейчас не время для самокопания. Сейчас время выживать.

— Подкладка, — сказала она, её голос прозвучал глухо. — У моего чемодана двойное дно. Отец сделал его для перевозки медицинских инструментов. Можно распороть подкладку, вложить самые важные листы и зашить.

— Хорошая мысль, — кивнула Клара. — Но этого мало. Они знают, что мы едем. Они ждут нас. Что мы им скажем? Что заблудились и случайно сели на поезд до Шотландии?

— Нет, — Лизи подняла голову. Взгляд её был на удивление ясным и холодным. В ней говорил не испуганный ребёнок, а стратег, рождённый в отчаянии. — Мы скажем им правду. Ту правду, которую они хотят услышать.

Аннабель и Клара уставились на неё.

— Мы скажем, что испугались пожара и слухов в пансионе, — медленно, чеканя каждое слово, продолжила Лизи. — Что мы решили сбежать к единственному человеку, которого я знаю в Шотландии — к старому другу моей матери, чей адрес был у меня в вещах. Мы приедем в Глен Элби как заблудшие, напуганные овечки, ищущие убежища. Мы будем играть их игру.

Иногда единственный способ выжить — это стать зеркалом своего врага. Отразить его ложь, пока не поверит сам.

— Они не поверят, — покачала головой

Клара. — А протоколы?

— Их мы украли в панике, — парировала Лизи. — Схватили со стола в медицинском крыле, думая, что это наши личные дела. Мы даже не знаем, что в них. Мы просто бежали.

Это был дерзкий, почти безумный план. Идти прямо в ловушку, притворяясь ничего не подозревающими жертвами. Клара долго смотрела на Лизи, а затем на её лице появилась кривая, злая усмешка.

— Ты опаснее, чем я думала, Ватсон. Хорошо. Я согласна. Это наш единственный шанс.

— Есть ещё кое-что, — сказала Клара, её взгляд снова стал серьёзным. Она посмотрела на украшение на шее Лизи. — Это. Он как маяк. Проводник доложил о нём. Мисс Грин знала, что мы в поезде, из-за него. От него нужно избавиться.

Лизи инстинктивно прижала руку к груди. Этот предмет. Последнее, что осталось от матери. Её фотография внутри. Её тепло.

— Нет, — прошептала она.

— Лизи, это не просьба! — голос Клары стал жёстким, как сталь. — Это вопрос нашего выживания! Они отслеживают нас по нему!

— Я спрячу его, — наконец нашла компромисс Лизи. — Я не буду носить его на шее. Я зашью его вместе с бумагами. Они не найдут его. Но я его не выброшу. Никогда.

Клара хотела возразить, но, увидев абсолютную непреклонность в лице Лизи, лишь тяжело вздохнула и отвернулась к окну.

Остаток ночи они провели за работой. Иглой из дорожного набора Клары, выдернув нитки из подола платья, они аккуратно распороли подкладку старого чемодана Лизи. Самые важные листы — протоколы на Элеонору и Аннабель, отчёт с фамилией матери, адрес Глен Элби — они вложили внутрь. Лизи сняла с шеи медальон. Студёный металл в последний раз коснулся её кожи, и она, сжав его в кулаке, чтобы проститься, положила его рядом с документами. Затем они так же аккуратно зашили подкладку.

Остальные, менее важные свидетельства, они решили выбросить из окна поезда на ходу, небольшими порциями, чтобы не привлекать внимания.

Когда поезд пересёк границу и въехал в Шотландию, пейзаж за окном изменился. Мягкие, ухоженные холмы Англии сменились дикими, суровыми сопками, покрытыми вереском и окутанными низкими, рваными облаками. Воздух за окном стал другим — ледяным, чистым и пахнущим свободой и опасностью одновременно.

Девочки сидели в молчании. Они сделали всё, что могли. Теперь они были не просто беглянками. Они были солдатами, идущими вглубь вражеской территории. Без оружия. Без поддержки. С одной лишь свёрнутой уликой, зашитой в подкладке старого чемодана, и с отчаянным планом, который мог как спасти их, так и привести к неминуемой гибели.

Поезд мчался в северную темноту, и в каждом ударе колёс слышалось: “Дальше. Глубже. Ближе.” Лизи не знала, к чему, но знала — пути назад больше нет.

Глава 10.

Замок на утёсе

Последние мили пути поезд полз, словно уставший змей, сквозь пейзаж, который казался вырванным из древней, суровой баллады. Шотландия встретила их неласково. Небо цвета мокрого гранита нависало над дикими, безлесными сопками, покрытыми ковром из бурого вереска. Ветер, налетая с невидимого моря, бился в окна вагона с яростью изгнанника. Это была земля, не привыкшая к чужакам.

На пустынной, продуваемой всеми ветрами станции их ждал экипаж. Неуютный, чёрный, запряжённый парой костлявых вороных лошадей. Возница, человек с лицом, выдубленным ветрами до состояния старой кожи, не проронил ни слова, лишь кивком указал им садиться. Дорога вилась вдоль скалистого побережья. С одной стороны зияла свинцовая, беспокойная гладь Северного моря, с другой — вздымались отвесные утёсы.

И на самом краю одного из них, словно вросший в скалу, стоял он. Глен Элби.

Это было не просто здание, а геологическое образование, продолжение самой скалы. Массивные, почерневшие от времени и соли стены, узкие, похожие на бойницы окна и остроконечные башни, пронзающие низкие, рваные облака. Замок не казался зловещим. Он был безразличен. Огромен, древен и абсолютно равнодушен к крошечным человеческим судьбам, которые перемалывали его каменные жернова.

Увидев замок, Лизи невольно подумала: он стоит над морем, как приговор. И я шла к нему сама. Может, вся смелость — это просто привычка идти, даже когда не веришь, что выберешься?

— Притворяйтесь напуганными, — прошептала Клара, когда экипаж остановился у боковых ворот.

— Я и есть напугана, — ответила Аннабель, и её страх был настолько искренним, что стал лучшей частью их маскировки.

Лизи молчала. Она смотрела на замок, и её обострённое восприятие работало на пределе. Она чувствовала его. Не глазами, а кожей. Чувствовала холод, исходящий от монолита, слышала, как ветер стонет в трубах, словно пленённый дух. Она была не просто напугана. Она была на вражеской территории, и каждая клеточка её тела это знала.

Их встретила экономка, женщина, похожая на высохшую птицу, в туго закрахмаленном чепце. Она повела их по гулким, промерзшим коридорам. Стены были увешаны выцветшими гобеленами и потемневшими портретами суровых женщин в строгих платьях. Их нарисованные глаза, казалось, следили за тремя девочками с неодобрительным вниманием.

Их чемодан, тот самый, с двойным дном, где хранились их единственные козыри, слуга унёс в неизвестном направлении. Лизи почувствовала укол острой паники, но заставила себя сохранить на лице выражение растерянности.

Кабинет леди Макдугалл был сердцем этого студёного организма. Огромный камин, в котором не горел огонь. Книжные шкафы до самого потолка, заставленные фолиантами в кожаных переплётах. И за массивным дубовым столом — она.

Леди Макдугалл была высокой, очень худой женщиной с резкими, словно высеченными из скалы чертами лица и пронзительным, властным взглядом ледяных серых глаз. Она не изучала их.

Она препарировала их взором.

— Мисс Ватсон, — её голос был низким, ровным, без малейшего намёка на теплоту. — И её спутницы. Весьма неожиданно. В вашем послании, которое доставили сегодня утром, вы упоминаете, что ищете убежища.

Лизи шагнула вперёд, играя свою роль.

— Да, мэм. Простите за вторжение. В нашем пансионе в Лондоне... случился пожар. Мы испугались. У меня был адрес, его оставила моя покойная мать... Она говорила, что здесь живёт её старая подруга, которая поможет в случае беды. Мы не знали, куда ещё бежать.

Она говорила, а сама наблюдала. За тем, как дрогнули пальцы леди Макдугалл на пресс-папье. За тем, как в её ледяных глазах на долю секунды мелькнул хищный, оценивающий блеск. Она не поверила ни единому слову. Но она подыграла.

— Ваша мать... Мэри, — произнесла леди Макдугалл, и имя прозвучало в её устах чужеродно. — Да, я помню её. Очень одарённая женщина. Какая трагедия. Разумеется, вы можете остаться здесь. Глен Элби всегда был приютом для тех, кто ищет покой и уединение.

Слушая её ровный голос, Лизи отметила: он звучал спокойно, но от него хотелось отступить. Так, наверное, говорит судьба — без гнева, просто потому что может.

Слова были медовыми, но под ними чувствовался яд.

— Фиона! — властно позвала она, и в кабинет тут же скользнула рыжеволосая девочка с веснушками. — Проводи наших новых воспитанниц в восточное крыло. Убедись, что у них есть всё необходимое.

Пока они шли за Фионой по другим, менее парадным коридорам, та непрерывно болтала быстрым, нервным шёпотом.

— Вам повезло, что вас поселили в восточном крыле. В западном... творятся странные вещи, особенно по ночам. Говорят, оттуда слышны какие-то звуки из подвалов... крики...

Лизи внезапно остановилась, коснувшись студёной стены. Под её пальцами была странная неровность. Царапины. Глубокие, хаотичные борозды, словно кто-то в отчаянии пытался вырваться.

— Что это? — тихо спросила она.

Фиона нервно огляделась.

— Никто не знает. Они появились после последнего «карантина», лет пять назад. Тогда исчезли три девочки. Просто... пропали. Говорят, они растворились в тумане.

Их спальня оказалась просторной, но неуютной комнатой с двумя кроватями и большим витражным окном, выходящим на бушующее море. Ветер завывал за стеклом, сотрясая древние стены.

— Ужин через полчаса, — поспешно бросила Фиона. — Не опаздывайте. И будьте... осторожны здесь.

Когда тяжёлая дубовая дверь за Фионой наконец закрылась, в комнате повисло оглушительное безмолвие. Оно было гуще и тяжелее, чем в коридорах, нарушаемое лишь яростным завыванием ветра за витражным окном и далёким, глухим рокотом прибоя, разбивающегося о скалы внизу. Девочки остались одни. В клетке.

— Она знает, — прошипела Клара, подходя к двери и прислушиваясь. Её голос был едва слышен на фоне бури. — Леди Макдугалл. Она играет с нами, как кошка с мышами. Она знает, кто мы.

— Я знаю, — ответила Лизи. Она не двигалась, стоя посреди комнаты и впитывая её атмосферу. — Но и мы играем. Сейчас главное — найти наши вещи. И понять, где именно мы находимся.

Их чемодан, с зашитыми в подкладке документами и медальоном, пока не принесли. Это была первая, самая очевидная форма давления. Их лишили единственного оружия.

— Нужно осмотреться, — сказала Лизи, и в её голосе появилась та ледяная, аналитическая нотка, которая всегда проявлялась в моменты опасности. — В таких старых замках бывают слуховые трубки в стенах, чтобы слуги слышали хозяев. Или просто... глазки для наблюдения за гостями. Но скорее всего, они оставили просто следы. Что-то, что не на своём месте.

Они начали методичный, бесшумный осмотр. Лизи провела рукой под одной из кроватей.

— Сюда, — позвала она шёпотом.

Они втроём отодвинули тяжёлую кровать.

Под ней, в тени, была чуть сдвинутая половица.

— Здесь тайник, — констатировала она.

Попытка поддеть половицу ногтями не увенчалась успехом.

— Нужна игла, — сказала Клара и, не раздумывая, вытащила из своей безупречной причёски длинную шпильку.

Они работали в полной бесшумности. Лизи, используя шпильку, осторожно поддела край доски. Половица с трудом поддалась, открывая маленькое углубление. Внутри лежал скомканный лист бумаги, исписанный торопливым, знакомым почерком.

— Быстрее! — прошипела Клара, внезапно прислушавшись к коридору.

Паника. Лизи судорожно сложила бумагу и сунула её в карман. Клара пыталась вдавить половицу на место, но та, словно назло, не поддавалась, упрямо топорщась. Шаги остановились прямо у их двери.

— Надави! — прошептала Лизи.

Они навалились на доску втроём, и та с глухим стуком встала на место, как раз в тот момент, когда в замке повернулся ключ. Они едва успели отскочить и отодвинуть кровать на место, когда дверь распахнулась.

На пороге стояла леди Макдугалл. В руках она держала поднос с двумя чашками дымящегося чая.

— Шотландское средство от бессонницы, — на её лице появилась отстранённая, формальная улыбка. — На основе верескового мёда и трав.

Она вошла в комнату. Её взор скользнул по девочкам, отмечая их раскрасневшиеся лица и сбитое дыхание. Затем её взгляд опустился на пол, задержавшись на долю секунды на том самом месте, где только что была сдвинута половица. Она не могла ничего видеть, но она знала.

— Ваша мать, Мэри, очень ценила этот рецепт, — продолжила она, ставя поднос на столик. — Говорила, он помогает ей... сосредоточиться.

Слова повисли в воздухе, полные невысказанной угрозы.

— Отдыхайте, девочки, — сказала она, выходя. — Завтра вас ждёт новый, насыщенный день.

Когда дверь закрылась, Лизи достала из кармана найденный лист. Её руки всё ещё дрожали. Она развернула его и при тусклом свете лампы прочитала вслух:

— «Дорогая Эмма, я должна предупредить тебя о втором этапе. Проект „Эхо“ выходит изпод контроля. То, что они делают... это ужасно.

Мы не должны позволить им...»

Текст обрывался. У Лизи в голове пронеслась мучительная мысль: всё, что осталось от неё, — несколько строк и чужой запах лаванды. Так это и есть правда? Что добро всегда пишет красными чернилами на чужом зле?

Но теперь, после визита леди Макдугалл, Лизи смотрела не на текст. Она смотрела на чашки с чаем, от которых исходил тонкий, сладковатый, травяной аромат. Тот самый запах, который она чувствовала в классе мисс Блэкторн. Это был не чай. Это было начало. Эксперимент уже начался.

Глава 11.

Новая жизнь, старые тени

Низкий, протяжный звон колокола прорезал предрассветную мглу, гулким эхом отражаясь от каменных стен замка. Звук был не призывным, а властным, словно голос тюремщика, объявляющего начало нового дня заключения. Лизи открыла глаза, чувствуя не бодрость, а свинцовую усталость. Она не спала. После визита леди Макдугалл она лишь притворялась спящей, лёжа без движения и вслушиваясь в завывание ветра, в скрип половиц, в далёкие, тревожные крики ночных птиц. Чашку с «успокоительным чаем» она незаметно вылила в ночной горшок.

В комнате было промозгло, камин давно погас. Фиона, их новая соседка, уже сидела перед потускневшим зеркалом, лихорадочно расчёсывая свои огненно-рыжие волосы. Её движения были порывистыми, а показная бодрость — слишком нарочитая и нервная.

— Доброе утро! — произнесла она, поймав взгляд Лизи в отражении. — Надеюсь, спалось хорошо. Хотя здесь всегда так холодно по утрам. Говорят, это из-за близости моря, но я думаю, дело в самих стенах... Они хранят стужу.

Лизи села на жёсткой кровати, кутаясь в шерстяную шаль. Она видела, что Фиона напугана, её весёлость — лишь способ защиты, тонкая скорлупа, под которой прячется страх.

— Тебе стоит поторопиться, — продолжила Фиона, ловко заплетая косу. — Опоздание на завтрак здесь считается серьёзным нарушением.

А     ещё...  —    её    голос   понизился  до конспиративного приглушённого говора, она бросила быстрый взгляд на дверь, — сегодня четверг. День медицинских осмотров.

Лизи нахмурилась, натягивая тяжёлое, колючее форменное платье.

— Что за осмотры?

— Каждый четверг леди Макдугалл и школьная медсестра проводят обязательный осмотр. Это... необычно. Не похоже на обычного врача. И после него... многие девочки чувствуют себя плохо.

Подойдя к окну, Лизи заметила на студёном каменном подоконнике, прямо под стеклом, выцарапанные символы, которые она не разглядела прошлой ночью. Они были почти стёрты, но узнаваемы — те же руны, что и на стенах коридора.

— Держись подальше от западного крыла, — сказала вполголоса Фиона, заметив её взор. — Туда запрещено ходить. Особенно по ночам.

Пойдём. Быстро.

В огромной, гулкой столовой царила гнетущая атмосфера. Высокие своды тонули в сумраке, а многочисленные портреты прежних директрис в строгих нарядах, казалось, следили за каждым движением учениц. Лизи заметила, что многие девочки выглядят необычайно бледными, с тёмными кругами под глазами. Особенно это было заметно у старшеклассниц, сидящих за отдельными столами.

— Видишь ту группу у дальнего стола? — поведала Фиона. Перед этими девочками стояли отдельные металлические подносы с безвкусной на вид кашей и маленькими флаконами с мутной жидкостью. — Им не разрешают есть общую пищу. Только специальные блюда и... лекарства. После этих осмотров их переводят туда.

В этот момент в голове у Лизи прозвучала горькая мысль: Они называют это заботой. Всегда. Те, кто делает больно, говорят: «это нужно тебе». Наверное, в аду тоже всё обставлено как лечебница.

Внезапно одна из девочек за тем столом пошатнулась, схватилась за голову и беззвучно, словно марионетка, у которой перерезали ниточки, сползла со стула на пол.

Лизи наблюдала за этим с ужасающим бесстрастием и подумала: Она рухнула без звука. А я даже не крикнула. Значит, я уже тоже часть этого порядка?

Прежде чем кто-либо успел ахнуть, рядом с ней, словно из-под земли, возникла медсестра в накрахмаленном переднике и медицинской маске. С пугающей эффективностью она подхватила девочку и быстро уволокла её через неприметную дверь, скрытую за гобеленом. Никто из остальных «особенных» девочек даже не повернул головы. Они продолжали методично есть свою кашу, их движения были медленными и механическими.

На уроке истории, который вела костлявая мисс Макферсон, Лизи почувствовала знакомый, приторно-сладковатый травяной запах. Он исходил от курильниц, расставленных по углам класса. Тот самый, что был в чае. От него слегка кружилась голова. Мисс Макферсон рассказывала о средневековой охоте на ведьм в Шотландии.

— В те времена считалось, что определённые способности, таланты, передаются по наследству,

— говорила она монотонным, безэмоциональным голосом, не отрывая своего пронзительного взора от Лизи. — Особенно в некоторых старинных семьях... Эти таланты считались опасными и требовали особого... внимания. И контроля. Чтобы носитель не навредил себе и другим.

Это было не лекция. Это было прямое послание.

После обеда, договорившись заранее, они вчетвером — Лизи, Клара, Аннабель и Фиона — тайно пробрались в старую, полузаброшенную библиотеку.

— Я искала там, где ты нашла то письмо, — сообщила Фиона вполголоса, доставая из-под отошедшей половицы толстый журнал в выцветшем кожаном переплёте. — Это... медицинские записи столетней давности. Здесь описаны какие-то... эксперименты над девочками с «особыми способностями».

Лизи взяла журнал дрожащими руками. Страницы были хрупкими, исписанными мелким, выцветшим почерком. Но на полях, красными чернилами, виднелись более поздние пометки. Почерк её матери. Это был уже третий документ с её следами. Но здесь были не просто заметки. Здесь были вопросы и борьба.

«Риск перманентного когнитивного повреждения? Этические границы нарушены! Методика требует пересмотра, воздействие непредсказуемо!» — писала её мать.

Увидев это, Лизи испытала прилив облегчения и одновременно жгучую боль, осознавая: Она боролась. Но почему тогда осталась? Почему не ушла, как я? Или не смогла? А если и я не смогу?

Внезапно Клара резко шикнула. За высокими книжными шкафами послышались шаги.

Медленные, шаркающие, и тихий говор. Девочки затаили дыхание, забившись в тёмную нишу. Через щель между фолиантами Лизи увидела процессию. Впереди шла леди Макдугалл. За ней — группа старшеклассниц. Их лица были неестественно бледными и отрешёнными, глаза — пустыми, движения — механическими. А позади, замыкая шествие, шла... надзирательница из пансиона Мисс Грин. В той же строгой форме, с тем же отстранённым выражением лица.

Она тоже здесь. Лизи мгновенно поняла: Это не два разных места. Это одна и та же змея, сбросившая кожу.

Когда шаги стихли, Фиона, дрожа от ужаса, проговорила:

— Это происходит... каждое полнолуние. Они уводят их... в подвал. В западное крыло. И потом... не все возвращаются такими, как прежде.

Той ночью Лизи не могла уснуть. Где-то в глубине замка послышалось загадочное, монотонное пение — низкое, гортанное, похожее на какой-то древний ритуал. Отзвук шёл откуда-то снизу, казалось, прямо из-под пола их комнаты.

Она достала ключ матери. В тусклом лунном свете она заметила едва различимый контур в старых половицах прямо под своей кроватью. Царапины на подоконнике... карта на ключе... и теперь этот люк. Всё складывалось в зловещую мозаику. Осторожно, стараясь не издать ни шороха, она вставила ключ в незаметную скважину. Он подошёл идеально. Потайная дверца в полу без скрипа открылась, обнажив тёмный, узкий проход, уходящий вниз, вглубь скалы. Оттуда, из глубины, доносились приглушённые голоса.

Она должна была идти. Это был не выбор. Это был долг. Перед матерью. Перед Элеонорой. Перед Аннабель. Перед самой собой.

Перед тем как двинуться, Лизи мысленно обратилась к матери: Мама, если я ошибусь — прости. Я иду не из смелости. Я иду, потому что не могу не идти.

Собрав всю свою храбрость, она взяла свечу. Коснувшись на мгновение медальона, который теперь прятала в кармане, словно прощаясь или прося благословения, она оставила испуганных подруг наверху и шагнула в промозглую, пахнущую землей и тайной тьму прохода.

Глава 12.

Подземелье

Шагнув за порог люка, Лизи погрузилась в промозглую, пахнущую землёй и веками тьму. Воздух был спёртым, неподвижным, словно в гробнице. Пламя её свечи затрепетало, едва не погаснув, и отбросило на влажные каменные поверхности дрожащие, искажённые тени. Узкий проход вёл круто вниз, и каждый её шаг гулко отдавался в царившем безмолвии.

Заунывный напев, который она слышала из спальни, здесь стал громче. Теперь она поняла, что это не человеческие голоса. Ритм был слишком ровным, механическим. Он исходил от граммофона, снова и снова проигрывающего

одну и ту же гипнотическую мелодию, смешанную с тихим, вкрадчивым речитативом, повторяющим какие-то фразы на гэльском. Это была не молитва. Это была обработка сознания.

Стены туннеля были испещрены теми же древними рунами, что она видела наверху. Она остановилась, чтобы зарисовать несколько самых сложных символов в свой блокнот. Что-то в их геометрии, в их неправильной, но целенаправленной форме, вызывало смутную тревогу, словно она смотрела на формулу неведомой, опасной науки.

Проход вывел её в просторный, но низкий грот, грубо высеченный в скальной породе. Это была не оккультная зала для ритуалов. Это был научный комплекс. И операционная.

Увидев его, Лизи осознала с ясностью: Вот он, настоящий ад. Без костров, без чертей. Только холодный свет, белые халаты и аккуратные записи на полях.

Вдоль стен стояли стеклянные шкафы, заставленные колбами с мутными жидкостями, рядами блестящих хирургических инструментов и баночками с аккуратными латинскими надписями. В центре стояло массивное кресло, похожее на зубоврачебное, с широкими кожаными ремнями у подлокотников и изножья. Рядом с ним — столик на колёсиках, на котором лежали шприцы и ампулы. А у дальней грани, на деревянной тумбе, стоял граммофон с огромным медным раструбом, из которого и лился этот бесконечный, усыпляющий мотив.

Но самое жуткое было не это. Одна из поверхностей была не каменной. Она была зеркальной. Огромное, тёмное, почти непроницаемое полотно от пола до потолка. Лизи подошла ближе и прижалась к нему лицом. За ним была другая камера, тускло освещённая. И то, что она там увидела, заставило её кровь застыть в жилах.

В смежной комнате, на простых деревянных стульях, сидели пять воспитанниц.

Старшеклассницы. Те самые, с «особого» стола в столовой. Они сидели неподвижно, их руки безвольно лежали на коленях, а глаза были открыты, но пусты. Они смотрели прямо перед собой, не мигая.

Дверь в ту зону открылась, и вошла мисс Грин. Она была в белом халате. Спокойно, с деловитым видом, она подошла к одной из пациенток.

— Испытуемая номер девять, — произнесла руководительница ровным, лишённым эмоций тоном. — Как вы себя чувствуете?

Воспитанница не ответила. Она даже не моргнула.

Мисс Грин взяла шприц, который уже был приготовлен на столике, и сделала ей укол в плечо. Та никак не отреагировала.

— Теперь, — продолжила мисс Грин, достав из кармана карманные часы на цепочке, — сосредоточьтесь на моём тембре. Вы чувствуете покой. Ваши тревоги уходят. Вы — чистый лист. Вы готовы слушать и подчиняться.

Она начала медленно раскачивать часы перед лицом испытуемой. Её речь стала тихой, вкрадчивой, но настойчивой, сливаясь с монотонной музыкой из граммофона.

— Вы не чувствуете боли. Боль — это лишь иллюзия.

Чтобы доказать свои слова, она взяла с инструментального столика длинную иглу и, без малейшего колебания, медленно проколола палец девушки. Та не вздрогнула. На кончике её пальца выступила капля крови, но её лицо осталось абсолютно бесстрастным.

Лизи зажала рот рукой, чтобы не закричать. Это было чудовищно. Они не просто лечили.

Они стирали личность.

На фоне слов Мисс Грин в сознании Лизи прозвучал отчаянный внутренний вопрос: Если боль — иллюзия, то, может, и совесть — просто сбой в механизме? Но тогда почему мне так стыдно за всех нас?

Превращали живых, чувствующих людей в послушных, безвольных кукол, в роботов из плоти и крови. Потрясение было не в мистике, а в этой хладнокровной, методичной, научной жестокости.

Мисс Грин закончила сеанс и, сделав пометку в тетради, лежавшей на столе, вывела девочек через другую дверь. Сектор за стеклом опустел. Лизи, дрожа всем телом, поняла, что в подземелье есть ещё одна, неприметная дверь, ведущая в ту самую комнату для наблюдений. Она должна была рискнуть.

Она скользнула внутрь. Там пахло эфиром и отчаянием. На столе лежал тот самый бортовой журнал. Журнал проекта «Эхо». Лизи лихорадочно начала его листать. Протоколы. Дозировки. Отчёты. «Субъект №7 (Элеонора В.) демонстрирует стабильную апатию. Воля подавлена на 90%. Повышенная нейронная пластичность, вызванная сывороткой, приводит к стиранию базовых личностных конструкций, делая сознание субъекта полностью восприимчивым к дальнейшему программированию. Эксперимент признан успешным». И снова, на полях, заметки её матери, сделанные всё тем же красным цветом: «Это не лечение! Это разрушение личности!

Требую  немедленно   прекратить  испытания

„Эхо“-8!»

В коридоре послышались шаги и голоса. Леди Макдугалл и мисс Грин. Лизи едва успела нырнуть в узкий стенной шкаф для хранения реактивов, затаив дыхание.

— ...прогресс с номером двенадцать обнадёживает, — говорила леди Макдугалл. — Она почти готова. Её сопротивление практически сломлено.

— Да, но генетическая предрасположенность Ватсон делает её идеальным кандидатом, — ответила коллега. — Её мать обладала невероятным потенциалом, пока она не испортила его сентиментальностью. С дочерью мы не допустим такой ошибки.

Они говорили о ней. О Лизи. Как о следующем подопытном кролике.

Она почувствовала ледяной страх, но сквозь него пробилась решимость: Они видят во мне формулу, не душу. Но если душа — то, что не поддаётся измерению, я обязана доказать, что она есть.

Женщины прошли мимо шкафа, их шаги удалялись. Когда всё стихло, Лизи выскользнула из своего укрытия. Она схватила записи — главное, неопровержимое доказательство их преступлений — и бросилась обратно, к потайному ходу.

Она карабкалась наверх, задыхаясь, ничего не видя перед собой. Её волновала не только опасность погони. В её голове билась одна мысль: она была не просто свидетельницей. Она была следующей в списке.

Вернувшись в свою спальню, она рухнула на пол, прижимая к груди тяжёлый том. За окном занимался рассвет. Но для Лизи наступила самая тёмная ночь. Ночь осознания, что она больше не может просто наблюдать. Теперь это была её личная война.

Глава 13.

Ноша знания

Когда Лизи, трепещущая и покрытая пылью, выбралась из потайного люка и бесшумно закрыла его, комната была погружена в густую предрассветную тьму. Три фигуры, затаившиеся на кроватях, одновременно шевельнулись. Клара, Аннабель и Фиона не спали. Они ждали.

— Ты вернулась, — это был не вопрос, а выдох облегчения, сорвавшийся с губ Фионы.

Лизи молча кивнула, прислонившись к стене, чтобы унять сотрясение в ногах. Она крепко прижимала к груди тяжёлый кожаный фолиант, словно он был единственной твёрдой вещью в этом плывущем, кошмарном мире.

— Что ты видела? — голос Клары был резким, нетерпеливым, лишённым всякой сентиментальности, но полным напряжения.

Они сгрудились в центре комнаты, сев прямо на студёный пол, образовав тесный, заговорщический круг. В тусклом свете, пробивающемся сквозь витражное окно, лица подруг казались бледными и осунувшимися.

И Лизи начала говорить. Она рассказывала всё. О промозглом, сыром проходе. О механическом, гипнотическом пении из граммофона. О лаборатории, похожей на кабинет для хладнокровной вивисекции. Её голос был ровным, почти безжизненным, словно она читала чужой, страшный отчёт. Но когда она дошла до того, что увидела за зеркальной стеной, её голос дрогнул.

— Они были как куклы, — прошептала она. — Просто сидели, глядя в пустоту. Мисс Грин... она сделала одной из них укол. А потом... она проколола ей палец иглой. Просто чтобы показать, что та ничего не чувствует. Ни капли боли. На лице девушки не дрогнул ни один мускул. Они не просто подавляют волю. Они отключают их. Превращают в живые механизмы.

Аннабель тихо всхлипнула, зажав рот рукой. Лицо Клары превратилось в студёную маску, но в её глазах пылал ледяной огонь.

— А потом, — продолжала Лизи, — я слышала, как они говорили. Леди Макдугалл и мисс Грин. Они обсуждали меня. Говорили о моей «генетической предрасположенности». О том, что я — «идеальный кандидат».

Она положила на пол тяжёлый том. — Это я забрала со стола в той комнате.

Клара, как самая сведущая в науках, открыла его. При свете свечи, которую они зажгли, они начали вчитываться в аккуратные, бесчеловечнометодичные записи. Формулы, графики, отчёты.

— «Протокол „Эхо“-8. Цель: полное устранение волевого импульса и эмоционального отклика», — зачитала Клара вслух. — «Побочные эффекты: возможна полная потеря памяти, кататонические состояния». Боже мой...

— Здесь... здесь есть записи о... генетике, — вдруг сказала Фиона, указывая трепещущим пальцем на одну из страниц. — О какой-то особой родовой линии, носители которой особенно восприимчивы к... к сыворотке.

В этот момент Лизи увидела это. На полях, рядом с абзацем о «генетических маркерах», красными чернилами был выведен комментарий её матери. «Это не просто маркеры! Это наследие, история! Использовать это таким образом — чудовищно. Их талант превращают в

проклятие!»

Дар? О каком таланте она говорила? Сомнения, которые терзали Лизи, вспыхнули с новой, невыносимой силой.

Словно шепот совести, в голове у нее прозвучал рваный монолог: Может, в каждой любви к родителю живёт обман — ведь мы любим не человека, а надежду, что он был добрее, чем мир вокруг?

— Моя родительница, — произнесла она глухо, обращаясь скорее к себе, чем к подругам. — Она знала. Она была здесь. Она изучала это. Но... но что она делала на самом деле? Она пыталась их остановить? Или... или она была частью этого?

Эта мысль была почти невыносимой. Она жгла изнутри, заставляя сомневаться во всём, что Лизи знала о своей матери, о её поступках, о её смерти.

— Лизи, посмотри на её записи, — твёрдо сказала Клара, словно прочитав её мысли. — Она спорит с ними как учёный. Она пишет о «нарушении этических границ». Она требует прекратить испытания. Она не была их соучастницей. Она была их противником. И, возможно, именно поэтому она и...

Клара не договорила, но все поняли. Именно поэтому её «скоротечная скарлатина» выглядела теперь как хорошо замаскированное убийство.

В этот миг у Лизи вспыхнуло острое осознание своего долга: Если она боролась — почему я должна бояться? А если она не боролась — значит, я должна вместо неё. Может, в этом и есть её завещание?

— Но что нам теперь делать? — спросила Аннабель, её голос дрожал. — Мы не можем отсюда выбраться. Они знают о тебе. Они придут за тобой.

— Нам нужно понять, что это за «наследие», — сказала Клара, её ум работал быстро, цепляясь за единственную зацепку. — Что за «кровная линия»? Почему именно некоторые девочки, а не все? Ответы не в этой лаборатории. Они должны быть в истории. В архивах. В главной библиотеке замка. Там должны быть книги об истории этого места, о кланах, которые здесь жили. О рунах, которые ты видела.

— Но как мы туда попадём? — спросила

Фиона. — Библиотека всегда под присмотром.

— Днём, — ответила Лизи. Её взгляд был устремлён в окно, где небо уже начинало светлеть. — Днём, когда все на занятиях. Когда нас меньше всего ждут там, где нам не положено быть. Мы должны вести себя как обычно. Как послушные, напуганные воспитанницы. Мы будем играть их игру, пока не найдём их слабое место.

Сквозь страх и усталость Лизи почувствовала твёрдое самопризнание: Я не храбрая. Я просто не могу больше быть той, кто молчит. Иногда молчание больнее пытки.

В этот момент раздался звон утреннего колокола. Резкий, требовательный. Конец их тайного совещания. Начало нового, полного опасностей дня. Они должны были встать, одеться в свою униформу, спуститься в столовую и сделать вид, что ничего не произошло.

Лизи подошла к зеркалу. Она посмотрела на своё отражение — бледное лицо, огромные глаза, в которых застыл ужас пережитой ночи. «Генетическая предрасположенность». Она не знала, что это значит. Но теперь она знала одно: загадка смерти её матери и тайна её собственного будущего были связаны неразрывно. И чтобы спасти себя, ей придётся разгадать секрет, за который, возможно, её мать заплатила своей жизнью.

Глава 14. Исповедь в библиотеке

Часы на главной башне замка пробили полночь. Их медленный, гулкий удар разнёсся по спящему Глен Элби, и каждый толчок, казалось, падал в самую душу, отсчитывая мгновения до рискованной вылазки. В спальне не горел свет. Четыре тени молча одевались в полумраке. План был прост и безумен: снова проникнуть в главную библиотеку. Но на этот раз они шли не на разведку. Они шли за ответами.

Путь по ночным коридорам замка был похож на путешествие по венам спящего чудовища.

Лунный   свет,   пробиваясь сквозь   высокие стрельчатые окна, рисовал на каменном полу призрачные, вытянутые прямоугольники, которые приходилось пересекать быстрыми, неслышными перебежками. Каждый скрип половицы, каждый порыв ветра, завывающий в трубах, заставлял их замирать, превращаясь в камень. Клара шла впереди, её движения были точными и выверенными. Фиона замыкала шествие, то и дело нервно оглядываясь. Лизи вела за руку испуганную Аннабель, чей ужас был почти осязаем.

Дверь в библиотеку, к счастью, была не заперта, а лишь прикрыта. Внутри царил приглушённый свет и запах веков — густой, тяжёлый аромат пыли, ветхой бумаги и потрескавшейся кожи. Книжные шкафы уходили ввысь, теряясь во тьме под сводчатым потолком, словно каменные исполины, хранящие молчание.

— Архивы должны быть в задней части, — прошептала Клара, её голос звучал приглушенно, почти благоговейно в этом хранилище знаний. — Там, где хранятся самые древние книги по истории кланов и летописи пансиона. Если существует какая-то «особая кровная линия», о ней должны быть записи.

Они двинулись между рядами шкафов, стараясь ступать как можно тише по поддающимся деревянным полам, которые предательски стонали под их весом. Каждый шелест казался оглушительным в этом ночном покое. Тени танцевали вокруг них, принимая причудливые, пугающие формы.

Лизи чувствовала, как напряжение натягивается, как струна, с каждым шагом, как сердце колотится в груди, отбиваясь бешеной дробью. Студёное предчувствие того, что они здесь не одни, было почти физически ощутимым.

По мере их продвижения вглубь, Аннабель становилась всё более беспокойной. Она начала отставать, её дыхание стало прерывистым. Когда они подошли к секции со старыми школьными журналами и альманахами, она вдруг замерла и тихо всхлипнула.

— Аннабель? — шёпотом позвала Лизи, подходя ближе.

Аннабель резко подняла голову. В лунном свете её зрачки, красные и опухшие от слёз, казались огромными и полными невыносимого ужаса.

— Я... я не могу больше скрывать, Лизи, — прошептала она, и её голос сорвался на новый всхлип, как рвущаяся струна. — Я знаю, что случилось с Роуз.

Сердце Лизи ёкнуло, словно оборвалось чтото внутри. Роуз.

— Нам сказали, она заболела, — растерянно произнесла Лизи.

Аннабель отчаянно замотала головой, слёзы текли по её щекам, оставляя влажные дорожки на пыльном лице.

— Нет. Её забрали. В тот самый «день медицинских осмотров». Я видела. Она... она была моей лучшей подругой. И она трепетала. Она говорила, что с девочками делают что-то странное, дают им «лекарства», после которых они становятся другими. Она начала вести дневник. И спрятала его здесь. В этой библиотеке.

Её голос понизился почти до неразличимого шёпота, полного невыносимого ужаса.

— Она сказала мне, где он. На случай... если её заберут. А потом... они вызвали меня. Мисс Грин. Она сказала, что знает о нашей дружбе. И если я хоть кому-то скажу хоть слово о Роуз или о её записях... со мной случится то же самое. Или хуже. Я... я так боялась, Лизи. Страх сковал меня. Я хранила молчание.

Её признание было исповедью, выстраданной и горькой. Глядя на неё, Лизи не могла не подумать с глубоким сочувствием: Я не имела права её судить. Ведь, может быть, страх — это тоже форма любви. Любви к жизни, к дыханию, к последней капле надежды. Она поняла — безмолвие было не предательством, а симптомом болезни, которой был заражён весь этот замок. Болезни страха.

— Где он? — тихо спросила Лизи.

Аннабель, всхлипывая, провела их к дальнему стеллажу, к секции старых альманахов. Она отодвинула толстый том по ботанике и просунула руку в образовавшуюся пустоту. Она извлекла оттуда маленький, потрёпанный дневник в кожаном переплёте.

Они сели на пол, в кружок, освещая страницы тусклым светом фонарика, который принесла Клара. Лизи открыла записи. Аккуратный, детский почерк поначалу рассказывал об уроках, о подругах... А потом тон стал меняться. Появились записи о «странном чае», о головных болях, о том, как одна из девочек, Мэри, стала «другой», и что в темноте её глаза «светятся, как звёзды».

Последняя запись была написана неровными, спешащими буквами:

«Сегодня мой день. Я боюсь. Очень боюсь. Медсестра сказала, что это ради моего блага. Но почему тогда так страшно? Может быть, после этого я стану избранной, как они говорят? Или как Мэри? Я видела её глаза. Они... светятся. Как звёзды. Я тоже хочу светиться? Я не знаю. Я

просто хочу домой.»

Лизи закрыла дневник. Воздух, казалось, стал студёным. Роуз не просто забрали. Она пошла сама, обманутая ложной надеждой стать «особенной». Это было ещё чудовищнее. Внутри Лизи зазвучал гневный призыв: Если Бог молчит, когда мучают детей, может, это не Бог, а мы должны быть его голосом? А если я промолчу

— значит, я тоже часть его молчания.

В этот момент, в пыльной тишине библиотеки, глядя на рыдающую Аннабель и читая предсмертные слова Роуз, Лизи почувствовала, как что-то внутри неё окончательно и бесповоротно меняется. Боязнь никуда не делась. Она была здесь, в промозглом холоде её пальцев, в бешеном стуке сердца. Но теперь он был не главным.

Главным стало другое. Холодная, звенящая ярость. И чувство долга. Перед Роуз. Перед Элеонорой. Перед всеми безымянными девочками из этого журнала. Перед своей матерью, которая тоже пыталась бороться.

Она поняла, что безмолвие, продиктованное опасением — это не способ выжить. Это форма соучастия. Медленное, ядовитое самоубийство души.

В этот решающий миг Лизи сделала выбор, отдающий фатализмом: Я не знаю, спасу ли когонибудь. Но, если умолкну — перестану быть собой. И тогда лучше умереть, чем стать тенью с выжженной душой.

Она должна была играть двойную игру. Снаружи — быть послушной мисс Ватсон, одной из перепуганных воспитанниц. Но внутри — стать следователем, шпионом, мстителем. Она больше не искала правду только ради матери.

Она искала её ради всех.

В пыльной, лунной тишине библиотеки, окружённая книгами, хранящими тысячи чужих историй, Лизи Ватсон дала безмолвную клятву. Она прекратит молчать. Чего бы ей это ни стоило.

Глава 15.

Двойная игра

Утро было обманчиво спокойным. Сквозь витражное окно пробивались косые лучи бледного шотландского солнца, рисуя на каменном полу цветные узоры. После ужасающей ночной вылазки в библиотеку мир казался ненастоящим, слишком безмятежным. Но эта безмятежность была обманкой, затишьем перед бурей, и девочки чувствовали это каждой клеточкой.

На завтраке они впервые начали свою двойную игру. Это было сложнее, чем они могли себе представить. Каждое движение, каждое слово требовало невероятного самоконтроля.

Аннабель, чьи глаза покраснели от слёз, была тихой и смятенной — её роль была самой лёгкой, ведь ей не нужно было притворяться. Клара надела свою привычную маску ледяного аристократического безразличия, лишь слегка подрагивающие пальцы, сжимавшие вилку, выдавали её внутреннее напряжение.

Самая сложная роль досталась Лизи. Она должна была быть не просто испуганной, а сломленной, потерянной девочкой, ищущей защиты. Она сидела, опустив плечи, ковыряла ложкой в овсянке и старалась ни с кем не встречаться взглядом. Она чувствовала на себе тяжёлый, изучающий взор леди Макдугалл с преподавательского стола и понимала — за ними наблюдают. Каждый их шаг, каждый вздох теперь под микроскопом.

Днём, во время прогулки в закрытом внутреннем дворе, они смогли поговорить.

— Почту перехватывают, — сообщила Фиона шёпотом, бросая камешки в заросший тиной пруд. — Все письма, входящие и исходящие, сначала попадают на стол к леди Макдугалл. Она решает, что отправлять, а что нет.

Это был тупик. Их единственный канал связи с внешним миром был в руках врага. Лизи вдруг подумала с неожиданной ясностью: Отчаяние — это не когда выхода нет, а когда перестаёшь его искать. А она ещё не была сломана. Не сейчас.

    —   А  поставки?  Продукты?  —  спросила

Клара.

— Раз в три дня приезжает повозка из деревни. Парень по имени Юэн. Он привозит муку, овощи... Забирает мусор. Ему не разрешают общаться с воспитанницами. Никогда.

Это был крошечный, почти нереальный шанс. Но он был.

Вечером, когда все были на вечерней молитве, Лизи осталась в спальне, сославшись на головную боль. Это было время. Она достала лист бумаги и перо. Написать отцу. Но что? «Папа, спаси, мы в ловушке, здесь проводят бесчеловечные эксперименты»? Эта записка никогда не покинет стен замка. Она станет их смертным приговором.

Прежде чем сесть, Лизи почувствовала странный укол, будто делала что-то неправильное. Лгать отцу. Но иначе было нельзя. Иногда правда выглядела как предательство, а ложь — как единственный шанс выжить.

Нет. Ей нужно было написать так, чтобы леди Макдугалл, прочитав текст, увидела лишь лепет смятенной, тоскующей по дому девочки. Но чтобы её отец, её умный, наблюдательный отец, прочитал между строк отчаянный крик о помощи.

Её взгляд упал на потрёпанный томик рассказов Эдгара По, который она взяла с собой. Они с отцом часто читали его вместе. Он ценил не столько ужасы, сколько логику, математическую точность, с которой По выстраивал свои детективные сюжеты. Особенно один рассказ. «Золотой жук». Рассказ о шифре, о разгадке тайны, ведущей к сокровищам.

Её пальцы нервно дрожали, когда она обмакнула перо в чернильницу.

«Мой дорогой папа, — начала она, стараясь, чтобы почерк выглядел по-детски неуверенным. — Прости, что пишу так скоро. Мне здесь очень одиноко и немного страшно. Леди Макдугалл очень строгая, но, наверное, справедливая. Девочки здесь почти не разговаривают, они все такие тихие и бледные. Особенно моя подруга, Аннабель. Она совсем расклеилась после того пожара в Лондоне. У неё какая-то странная меланхолия, она почти всё время спит, стала очень забывчивой и почти не ест. Мне кажется, у неё начинается та же „нервная лихорадка“, о которой ты читал в медицинском журнале прошлым летом.»

Лизи сделала паузу. Она боялась не того, что письмо перехватят. Она боялась, что отец не увидит скрытого смысла. Что её голос утонет в собственной трусости. Это было хуже любой кары.

«Папа, я знаю, что это глупо, но я так скучаю по нашим вечерам. Помнишь, как мы читали у камина? Особенно мне запомнился тот рассказ, про пирата и пергамент. Может быть, ты пришлёшь мне его? Ту самую книгу в зелёном переплёте. Мне кажется, если бы я смогла снова найти то „сокровище“, о котором там говорилось, мне стало бы легче. Пожалуйста, папа, пришли мне „Золотого жука“. Мне так нужно разгадать эту загадку».

Она подписалась «Твоя любящая дочь, Лизи», намеренно оставив на бумаге крошечную кляксу, словно от слезы. Она перечитала. Для постороннего — сентиментальная просьба перепуганной девочки. Для её отца — прямое сообщение: «Здесь шифр. Сокровище — это правда. Помоги мне его найти».

Теперь оставалось самое сложное — передать шифровку.

На следующий день, во время хозяйственных работ в саду, они увидели его. Юэн, рыжеволосый парень лет шестнадцати, разгружал мешки с мукой у кухонного входа. Клара взяла на себя роль отвлекающего манёвра. Она «случайно» уронила корзину с бельём недалеко от кухни, и пока суровая наставница отчитывала её, Лизи и Фиона незаметно проскользнули к задней стене, где Юэн складывал пустые ящики.

— Пожалуйста, — прошептала Лизи, протягивая ему сложенную записку и несколько монет, которые Клара умудрилась сохранить. — Это письмо отцу. В Лондоне. Оно очень, очень важное.

Парень испуганно посмотрел на них, потом на окна замка.

— Мне нельзя, мисс. Увидят — выпорют и меня, и вас.

— Прошу тебя, — взмолилась Лизи, глядя ему прямо в глаза. — Мой отец — врач. Мама... моя подруга очень больна. В этом письме я прошу его прислать лекарство. Если оно не дойдёт, она может...

Она не договорила, но в её голосе было столько отчаяния, что парень заколебался. Он посмотрел на бледное лицо Аннабель, которая стояла чуть поодаль, и его собственное лицо дрогнуло.

— Ладно, — буркнул он, быстро пряча свёрток и монеты в карман. — Но если меня поймают, я скажу, что нашёл его на дороге. Я вас не видел.

Он быстро закончил работу и уехал. Когда он уехал, Лизи поймала себя на мысли: теперь всё зависит не от неё. И это странным образом пугало сильнее, чем если бы она действовала одна.

Вечером, сидя в своей комнате, девочки молчали. Они сделали свой ход. Бросили в море бутылку с отчаянной мольбой о помощи. Доплывёт ли она? Поймёт ли отец шифр?

Поверит ли он? Или он всё ещё доверяет своему «старому другу», профессору Блэквуду, и сочтёт слова Лизи детской истерикой?

Ответов не было. Была лишь глубокое безмолвие древней твердыни и мучительное ожидание. Они продолжали разыгрывать свой многослойный спектакль, но теперь в нём появился новый, призрачный луч надежды. Или иллюзии. Она впервые поняла — надежда и обман иногда ходят рядом. И шаг в сторону может стоить жизни. Но всё равно она сделала этот шаг.

Глава 16.

Письмо из Шотландии

Прошла неделя. Семь дней, которые для доктора Джона Ватсона растянулись в мучительную, безрадостную вечность. Он пытался вернуться к своей рутине: утренний кофе, просмотр медицинской прессы, приём немногочисленных пациентов. Но это была лишь имитация порядка в мире, где главный элемент — его дочь — был вырван из привычной системы координат.

Кабинет, обставленный с викторианской основательностью, теперь давил своей тишиной.

Отполированный красного дерева письменный стол, вечно заваленный The Lancet и British Medical Journal, казался огромным, а зелёная бархатная скатерть на нём — слишком яркой. В углу, под газовым светильником, стоял высокий книжный шкаф, где корешки старинных медицинских трактатов соседствовали с томами стихов и приключенческих романов, которые они читали с Лизи. Он ловил себя на том, что иногда боялся смотреть на её пустой стул, обитый иглой с выцветшим цветочным узором. Глупо, конечно. Но пустые вещи напоминали больше, чем любые письма. По ночам он снова и снова перечитывал те анонимные угрозы, силясь разглядеть в уродливых печатных буквах то, что он упустил. Вина была его постоянным спутником, холодным и неотступным, как лондонская сырость. Он проклинал себя за то, что поддался панике, за то, что доверился, за то, что своими руками отправил девочку в это

«безопасное место».

Ему казалось, что мир вокруг стал не таким, как был. Или, может быть, он просто стал видеть то, чего раньше не замечал.

Сегодняшнее утро не отличалось от предыдущих. Почтальон принёс обычную кипу счетов и рекламных проспектов. Ватсон механически просматривал их, пока его взор не зацепился за конверт из тонкой серой бумаги, с почтовым штемпелем маленького шотландского городка. Почерк был до боли знакомым. Лизи.

Он хотел радоваться, но что-то внутри уже заранее сжималось, как перед бедой. Чутьё, которое не раз спасало его, когда он работал в самых сложных, отдалённых госпиталях. Он вскрыл конверт.

Доктор Ватсон развернул тонкий лист и мгновенно узнал знакомый почерк дочери. Он пробежал глазами по первым строкам — сентиментальные жалобы на строгую Леди Макдугалл и тоску по дому. Обычное, невинное письмо. Почти.

Он замер, дойдя до упоминания подруги.

Лизи писала о «странной меланхолии» Аннабель: «Она почти всё время спит, стала очень забывчивой и почти не ест. Мне кажется, у неё начинается та же „нервная лихорадка“, о которой ты читал в медицинском журнале прошлым летом».

«Нервная лихорадка»? Ватсон мгновенно почувствовал неладное. В его памяти, как у опытного диагноста, не было такой нозологии, но описанные симптомы — апатия, летаргия, забывчивость — идеально соответствовали клинической картине воздействия сильнодействующих седативных препаратов или алкалоидов. Что-то было не так. Всё в письме было слишком аккуратным, словно написано между строк. Обеспокоенность, до этого бывшая лишь фоном, стала острой, как скальпель.

Он продолжил читать, его сердце забилось быстрее, и тут же наткнулся на следующее, не менее странное место:

«Помнишь, как мы читали у камина? Особенно мне запомнился тот рассказ, про пирата и пергамент. Может быть, ты пришлёшь мне его? Ту самую книгу в зелёном переплёте. Пожалуйста, папа, пришли мне „Золотого жука“. Мне так нужно разгадать эту тайну».

«Золотой жук». Эдгар Аллан По. Книга, которую они перечитывали десятки раз. Книга не про пиратов, а про шифр. Про криптограмму, нацарапанную на пергаменте. Кусочки головоломки со щелчком встали на свои места.

«Нервная лихорадка» с указывающими признаками отравления. «Золотой жук».

«Разгадать тайну».

Это был не рядовой текст. Это был вопль о помощи. Гениально замаскированный, отчаянный крик из самого сердца ловушки.

Ватсон вскочил, опрокинув чашку с остывшим кофе. Мрачное пятно растеклось по белой скатерти, как проступившая кровь. Горечь и самообвинение сменились другим, гораздо более сильным и холодным чувством. Яростью. Яростью на тех, кто посмел это сделать с его Елизаветой. И яростью на себя — за свою чудовищную, непростительную слепоту.

Профессор   Блэквуд. Давний   приятель.

Респектабельный учёный. Это он посоветовал

Глен Элби. Он заверил его в полной безопасности. Он солгал.

Ватсон больше не был раздавленным горем вдовцом и смятенным отцом. В одно мгновение он снова стал тем, кем был во времена критических ситуаций в его медицинской практике — опытным диагностом. Человеком, привыкшим действовать быстро, точно и без эмоций, когда на кону стоит жизнь. Он вдруг поймал себя на мысли, что давно не чувствовал такой ясности. Будто все сомнения растворились, и осталась только одна дорога, по которой нужно идти.

Он не мог просто поехать в Шотландию. Это было бы именно то, чего от него ждут. Ему нужны были доказательства. Ему нужно было понять, с чем он имеет дело. И начать он должен был с источника лжи.

Он подошёл к вешалке и снял своё самое строгое, самое неприметное пальто. Его движения были быстрые и уверенные. Из ящика стола он достал не револьвер, а свой старый, верный стетоскоп. Он сунул его во внутренний карман. Затем он взял свой медицинский саквояж — символ его профессии, его алиби. Он проверил его содержимое: скальпели, зажимы, ампулы с морфином и адреналином. Всё было на месте.

— Миссис Хидсон, — позвал он, и его голос был твёрд, как сталь. — Я ухожу. У меня срочная, незапланированная консультация у профессора Блэквуда. Возможно, я задержусь.

Он вышел на улицу, в сырую лондонскую морось. Но он не ощущал ни холода, ни боязни.

Он испытывал лишь ледяное спокойствие хирурга перед сложной операцией. Он шёл не спасать — он шёл исправлять свой собственный грех доверия. Иногда именно из такого чувства начинались самые опасные дороги. Он шёл не на встречу с приятелем. Он шёл на допрос к своему главному подозреваемому.

Глава 17.

Логово паука

Дом   профессора  Алистера   Блэквуда   вКенсингтоне был воплощением холодной респектабельности и научного порядка. Высокие окна смотрели на ухоженный сад, где даже у роз, казалось, были идеально подстрижены шипы.

Ватсона провели в кабинет — огромное, прохладное помещение, пахнущее старой бумагой, сушёными травами и чем-то неуловимостерильным, как в анатомическом театре. Здесь не было беспорядка, свойственного кабинету самого Ватсона. Книги стояли на полках, как солдаты на параде, подтянутые и выверенные. На стенах висели детальные ботанические гравюры.

В стеклянных колбах, залитые формальдегидом, застыли в вечности редкие орхидеи и хищные венерины мухоловки. Это было святилище холодного, бесстрастного знания. Ватсону вдруг подумалось, что излишний порядок всегда скрывает беспорядок куда хуже, чем пыль. В стерильности часто прячется то, чего человек боится в себе увидеть.

Профессор Блэквуд сидел за массивным столом из тёмного дуба, просматривая какие-то бумаги через пенсне. Он поднял голову, и на его лице отразилось идеально сыгранное сочетание удивления и дружеского радушия.

— Джон! Какой сюрприз. Проходи, дорогой мой. Чем обязан столь внезапному визиту?

Ватсон сел в предложенное ему кожаное кресло, поставив рядом свой медицинский саквояж.

— Прости за вторжение, Алистер, — начал он, стараясь, чтобы его голос звучал обеспокоенно, а не враждебно. — Я должен был прийти. Я получил письмо от Лизи.

Он ловил себя на том, что говорит полуправду человеку, которого больше не мог считать другом. И от этой мысли внутри что-то сжалось, как будто он предавал самого себя.

— А, чудесно! — воскликнул Блэквуд, широко улыбаясь. — Надеюсь, девочка хорошо устроилась?

— Не совсем, — Ватсон покачал головой, изображая растерянность. — Текст... он меня встревожил. Она пишет о какой-то «нервной лихорадке». Ты ведь уверял меня, что Глен Элби — лучшее место для её душевного спокойствия.

Блэквуд снял пенсне и сочувственно вздохнул. Это был жест мастера, отточенный годами.

— Джон, дорогой мой, нужно понимать психологию юных дев. Первая разлука с домом, новая, строгая обстановка... Это стресс. У Лизи всегда было богатое воображение, совсем как у её бедной матери. Неудивительно, что она видит драму там, где её нет. Этот юношеский максимализм и чрезмерная чувствительность — признак слабости, а не проницательности. Уверен, через пару недель Лизи полностью адаптируется.

Он говорил гладко, успокаивающе, его слова были как патока. Но Ватсон больше не был тем доверчивым, убитым горем человеком, который сидел в его кабинете неделю назад.

— Её описание симптомов, Алистер... — Ватсон наклонился вперёд. — Апатия, провалы в памяти, летаргия... Это не похоже на простую девичью меланхолию. Клинически, это больше напоминает побочные эффекты от... скажем, алкалоидов. Подобных тем, над которыми когдато работала Мэри в вашем фонде.

Ватсон нанёс удар. Прямой, точный, как разрез скальпеля. Сказать это вслух было трудно, словно он ножом резал старое воспоминание. Но он понимал: назад дороги нет. Он смотрел прямо в глаза Блэквуду.

Маска дружелюбия на лице профессора не дрогнула, но в его глазах на долю секунды мелькнул холодный, колючий блеск. Это было раздражение хищника, чью охоту прервали.

— Джон, — голос Блэквуда стал строже. — Ты переутомлён. Горе затуманивает твой разум. Приписывать благородные исследования Мэри... подобным ужасам? Это оскорбительно не только для её памяти, но и для меня.

Он встал и подошёл к окну, заложив руки за спину.

— Я понимаю твою тревогу. Но поверь мне, твоему старому другу. С твоей дочерью всё в полном порядке. Ей просто нужно время. Не стоит поддаваться панике из-за экзальтированного обращения подростка.

Ватсон медленно поднялся. Он получил подтверждение. Реакция Блэквуда — всё это было ложью.

— Возможно, ты прав, — сказал Ватсон, забирая свой саквояж. — Вероятно, я слишком волнуюсь. Спасибо, что успокоил меня, Алистер.

Блэквуд проводил его до двери, положив руку ему на плечо.

— Береги себя, Джон. И не стоит слишком доверять письмам от впечатлительных девочек. Иногда их богатое воображение может завести очень далеко... и навлечь беду на тех, кого они любят.

Это была не забота. Это была угроза. Он услышал не заботу. Он услышал цепи. И понял: человек, стоящий перед ним, давно перестал быть ученым. Он стал тюремщиком.

Ватсон молча кивнул и вышел. Он знал. Его старый друг — монстр. А его дочь — в руках этого монстра. Ему нужны были факты.

Доказательства. Оружие.

Вернувшись домой, он прошёл мимо встревоженного лица миссис Хидсон, не сказав ни слова. Он поднялся на второй этаж и остановился перед дверью, которую не открывал шесть лет. Из кармана он достал старый, потускневший ключ. Он вставил его в замок лаборатории своей покойной жены.

Пришло время встретиться с призраками. Он боялся не того, что найдёт в лаборатории. Он боялся того, что уже давно знал ответ — и просто не хотел его видеть.

Глава 18. Лаборатория Мэри

Ключ вошёл в замочную скважину с лёгким скрежетом, словно потревоженный дух. Шесть лет. Шесть лет эта дверь была заперта. Шесть лет он обходил её стороной, как обходят могилу, боясь разбередить рану, которая так и не зажила. Теперь он пришёл сюда не скорбеть, а искать.

Замок щёлкнул. Ватсон толкнул дверь, и в нос ему ударил густой, спёртый воздух — сложный букет из запахов пыли, сушёных трав, озона от старых электрических приборов и чего-то неуловимо личного, сладковатого, как аромат духов Мэри, въевшийся в саму древесину. Каждый запах был как память, от которой он долгие годы отворачивался. Но теперь запахи стали уликами. И он не имел права закрывать на них глаза.

Лаборатория была нетронутой. Она была похожа на комнату в гробнице фараона, запечатанную и застывшую во времени. На массивном дубовом столе аккуратными стопками лежали научные журналы, накрытые тонким слоем серой пыли. В штативах стояли колбы с высохшими на дне разноцветными осадками. На стенах висели гербарии редких растений, каждое с аккуратной латинской подписью, выведенной изящным почерком Мэри.

Это было её царство. Царство порядка, науки и тишины. Ватсон медленно прошёл внутрь. Он коснулся пальцами её рабочего стула. На спинке висел её лабораторный халат, сложенный так, будто она собиралась надеть его завтра утром. Сердце сжалось от приступа острой, непрошеной нежности.

Он заставил себя сосредоточиться. Он пришёл сюда не за воспоминаниями. Он пришёл за правдой.

Он начал методично, как при вскрытии, осматривать её записи. Час за часом он перебирал папки, исписанные её рукой. Отчёты для фонда, в котором она работала с Блэквудом. Детальные описания свойств алкалоидов, извлечённых из белладонны, дурмана, мандрагоры. Всё выглядело безупречно. Благородная научная цель — создание нового, эффективного седативного средства.

Он почти начал верить, что Блэквуд был прав, и он, Ватсон, поддался паранойе.

Но инстинкт диагноста, привыкший искать скрытые симптомы, не давал ему покоя. Он знал Мэри. Она была не только гениальным учёным, но и... хаотичной натурой в быту. Её записи всегда были перемешаны с личными заметками, засушенными цветами, набросками каких-то стихов. А эти папки... они были слишком идеальными. Слишком чистыми. Он знал этот знак. Когда история слишком аккуратна — значит, кто-то уже выбрал, какую правду можно показывать миру. Словно кто-то уже провёл здесь ревизию, оставив на виду лишь то, что должно было быть увидено.

Тогда он начал искать не в папках. Он начал искать там, где искала бы она. В беспорядке. В личном. Он открыл ящик её стола. Старые перья, засохшая чернильница, несколько счетов. И, под ворохом бумаг, он нашел её. Маленькую, записную книжку в мягком кожаном переплёте. Не официальный лабораторный журнал, а её личный дневник наблюдений.

Он держал эту тонкую тетрадь так осторожно, будто она могла обжечь. И в какомто смысле — так и было. Он открыл его. Первые страницы были заполнены обычными заметками о ходе экспериментов. Но постепенно тон начал меняться.

«12 марта 1903. Алистер сегодня снова говорил о „потенциале“. Его глаза горят нездоровым огнём. Он больше не говорит об успокоении. Он говорит о „коррекции“. Меня это тревожит».

Ватсон перелистнул несколько страниц.

«7 мая 1903. Он предложил испытать новую формулу на животных. Но его протоколы... они нацелены не на седативный эффект, а на подавление воли. Он хочет создать сыворотку, которая делает подопытного абсолютно послушным. Я отказалась. У нас был первый серьёзный спор. Он назвал меня сентиментальной дурой».

Пальцы Ватсона дрожали. Он читал дальше, и с каждой страницей перед ним разворачивалась трагедия.

«18 сентября 1903. Я узнала, куда уходят образцы, от которых я отказалась. Шотландия. У фонда там есть старый замок, Глен Элби. Официально — приют для трудных сирот. Неофициально... Алистер обмолвился, что это „идеальная среда для клинических испытаний“. Боже мой, он испытывает это на детях! На девочках!»

Ему пришлось присесть. Не потому что стало плохо — а потому что стоять с таким знанием было невозможно. Слишком тяжёлым оно оказалось для человеческих плеч. Ватсон почувствовал, как к горлу подступает холодная тошнота.

«10 октября 1903. Я должна его остановить. Я собираю доказательства. Все его неучтённые закупки, тайные отчёты. Я написала Эмме в Глен Элби, предупредила её. Она моя единственная надежда внутри системы. Нужно действовать быстро. Алистер что-то подозревает. Он смотрит на меня иначе. Как на... препятствие».

И последняя запись. Дрожащим, почти неразборчивым почерком. За два дня до её смерти.

«Он знает, что я знаю. Он не позволит мне говорить. Сегодня он приходил домой, когда меня не было. Я это чувствую. Если со мной что-то случится... Джон должен защитить Лизи. В ней... в ней та же искра, тот же дар, который они ищут. Они не должны до неё

добраться. Никогда.»

Дневник выпал из его рук. Всё. Все кусочки мозаики встали на свои места. Его жена не умерла. Её убили. Его лучший друг — её убийца. И он, Джон Ватсон, как слепой идиот, отправил свою дочь, носительницу того самого «дара», который они искали, прямо в руки убийцы её матери.

Волна сокрушительного, всепоглощающего чувства вины едва не сбила его с ног. Он оперся о стол, тяжело дыша. Он подвёл всех. Мэри. Лизи. Он сам привёл волка в овчарню.

Но на смену горю пришла ледяная, хирургическая ясность. Он не мог изменить прошлое. Но он обязан был исправить настоящее.

Он больше не мог доверять никому. Не полиции, которая сочтёт его сумасшедшим с дневником мёртвой женщины. Не спецслужбам, которые, возможно, сами замешаны в этом. Он был один. Он вдруг понял простую вещь: одиночество перестало быть слабостью. Теперь оно было его единственным оружием.

Ему нужен был свидетель. Живой свидетель. Тот, кто сможет подтвердить слова Мэри. Тот, кто тоже был там, в Сент-Агате, и видел всё своими глазами.

Он бросился к старому архивному шкафу Мэри, где она хранила документы фонда. Он нашёл списки сотрудников. И начал искать. Ему нужна была не та, кто всё ещё работает. А та, кого уволили. Та, у которой есть причина говорить.

И он нашёл её. Имя, обведённое карандашом, с пометкой «Уволена по собственному желанию. 15 октября 1903 г.». Через пять дней после последней записи Мэри в дневнике.

Он нашёл свою первую зацепку. Бывшая служанка из пансиона Сент-Агата. Её звали Сара Макнейл. Имя было слабой ниточкой. Но он уже знал: иногда именно слабые нити вытаскивают человека из пропасти.

Глава 19.

Голос из прошлого

Лондон предстал перед Ватсоном своей изнаночной стороной. Не респектабельный мир Кенсингтона с его тихими скверами, а лабиринт узких, грязных улочек ИстЭнда, где воздух пах дешёвым джином, угольной пылью и безнадёжностью. Шесть лет — огромный срок. Люди исчезают в этом муравейнике бесследно. Но Ватсон, с упорством хирурга, ищущего застарелую опухоль, шёл по следу. Он не был детективом. Он был диагностом.

Он искал не улики, а аномалии, отклонения от нормы. Первые два дня он провёл в пыльных архивах, изучая старые платёжные ведомости фонда, где работала Мэри. Он нашёл запись об увольнении Сары Макнейл и её последний известный адрес в Бетнал-Грин. Это было отправной точкой.

Он не взял свой экипаж. Наняв неприметный кэб, он отправился на восток. Чем дальше они ехали, тем сильнее менялся город. Широкие, вымытые дождём проспекты уступили место узким, запруженным улицам, где грохот телег, крики торговцев и детский плач сливались в единый, оглушительный гул. Воздух стал гуще, пах копчёной рыбой, сырой шерстью и бедностью. Ватсон, человек науки и порядка, чувствовал себя чужаком в этом мире стихийного, отчаянного выживания. Он смотрел на измождённые лица прохожих и с ледяной ясностью понимал: именно отсюда, из этой серой, забытой Богом части Лондона, Блэквуд и его сообщники черпали свой «материал».

Девочки, у которых не было никого, кто стал бы их искать.

Кэб остановился на краю Уайтчепел-роуд. Дальше, в лабиринт переулков, нужно было идти пешком. Ватсон шёл, стараясь не привлекать внимания своим строгим пальто и дорогим саквояжем. Он видел детей, играющих в канаве с дохлой крысой. Видел женщин с красными, потрескавшимися от стирки руками, развешивающих бельё на верёвках, протянутых между обшарпанными фасадами. Из дверей дешёвых пабов несло перегаром и отчаянием.

Он нашёл нужный дом. Это было уродливое кирпичное здание, вросшее в землю, с тёмными, слепыми окнами. В подъезде пахло варёной капустой, сыростью и кошками. Он медленно поднимался по скрипучей, шаткой лестнице, слыша за тонкими стенами чужую жизнь — пьяную ругань, плач младенца, надсадный кашель. Он чувствовал себя осквернителем, вторгшимся в чужое горе.

Он нашёл её. В доходном доме на Уайтчепелроуд, в крошечной комнатке на верхнем этаже, куда едва проникал тусклый дневной свет.

Сара Макнейл оказалась высохшей, испуганной старушкой с руками, покрытыми сеткой морщин и синих вен. Когда она увидела Ватсона на пороге, в её выцветших глазах мелькнул первобытный ужас. Она попыталась захлопнуть дверь.

— Уходите! Я ничего не знаю! Я ничего не скажу!

— Миссис Макнейл, — голос Ватсона был тихим, но настойчивым. Он придержал дверь. — Пожалуйста. Я не из полиции. Я пришёл поговорить о моей жене, Мэри Ватсон.

Имя подействовало. Страх в её глазах не исчез, но к нему примешалось что-то ещё — тень старой, болезненной памяти. Она впустила его.

Комната была бедной, но чистой. Запах дешёвого мыла и цикория. Ватсон сел на единственный стул, поставив саквояж на пол.

— Я знаю, вы работали вместе с ней. В пансионе Сент-Агата, — начал он.

— Ваша жена... миссис Ватсон... она была доброй леди, — прошептала старушка, нервно теребя край шали. — Единственная, кто говорил с нами, со служанками, как с людьми. И с девочками тоже. Особенно с сиротками.

— Расскажите мне о сиротках, — мягко попросил Ватсон.

Женщина вздрогнула и отшатнулась, словно он дотронулся до открытой раны.

— Нет, — прошептала она, качая головой. — Не могу. Мне велели молчать. Они... они найдут меня. Они везде. Я простая женщина, сэр. Я хочу лишь дожить свой век в покое.

Её глаза бегали по комнате, ища спасения в убогой обстановке. Ватсон видел этот страх много раз в глазах солдат перед ампутацией. Это был не просто испуг, а ужас перед неизбежной болью. Давить было бесполезно.

Он решил зайти с другой стороны.

— Я понимаю ваш страх. И я не прошу вас рисковать ради меня, — его голос стал ещё тише, почти интимным, как у врача у постели больного. — Я прошу вас сделать это ради Мэри. Она доверяла вам. Я нашёл её дневник. Она писала о вас. Писала, что Сара — единственная, у кого доброе сердце в этом холодном месте.

Ватсон видел, как дрогнули морщинистые губы старушки. Она боролась сама с собой. Шесть лет молчания и страха боролись с однимединственным тёплым воспоминанием.

— Они не остановились, миссис Макнейл, — сказал Ватсон, и теперь в его голосе звучала не врачебная мягкость, а отчаяние отца. — Всё, чего так боялась Мэри, происходит снова. Моя дочь, Лизи... сейчас находится в той самой школе в Шотландии. Блэквуд обманом заманил её туда.

Сара Макнейл вскинула на него глаза. В них больше не было страха. Был ужас осознания.

— Дочь миссис Мэри? — пролепетала она. — Но... как же так? Она ведь знала... она пыталась...

— Да. И теперь её дочь там. Одна. Я прошу вас, помогите мне спасти её. Ваш голос, ваше свидетельство — это, может быть, её единственный шанс.

Это был решающий удар. Молчание больше не было самосохранением. Оно стало соучастием.

И она рассказала. Её рассказ лился медленно, прерываясь, словно она вытаскивала из памяти занозы, вросшие слишком глубоко. Она рассказала, что Сент-Агата был «сортировочным пунктом». Девочек из хороших семей обучали, а сирот...

«неудобных»... их готовили к чему-то другому.

— Раз в несколько месяцев приезжал профессор Блэквуд. Он осматривал девочек. Не как врач. А как... как покупатель на рынке. Выбирал. И тех, кого он выбирал, увозили.

Ночью. Говорили — в специальную школу в Шотландии.

— Вы видели, как их увозили?

— Видела. И слышала. Иногда... из западного крыла, где их держали перед отправкой, доносились крики.

Ватсон похолодел. Всё сходилось.

— Ваша жена... она начала задавать вопросы, — продолжала Сара. — А потом... она умерла. А меня и ещё одну горничную, Элис, которая работала в том крыле, тут же уволили. Дали денег. И велели молчать.

Она заплакала, тихо, по-стариковски. — Я боялась, сэр. Всю жизнь боялась.

Ватсон достал из кармана дневник Мэри. Он раскрыл его на последней странице и протянул Саре.

— Это её почерк?

— Да, — кивнула она. — Это она. «Он знает, что я знаю», — прочитала она вслух. — Так и было. Он знал. И он её не простил.

Ватсон закрыл дневник.

— Миссис Макнейл, мне нужно найти Элис.

Вы знаете, где она?

— Не знаю, сэр. Она уехала из Лондона. Говорила, что хочет спрятаться подальше, в деревне, у сестры. Кажется, в графстве Кент. Фамилия у сестры была по мужу... Тёрнер. Да, точно, Тёрнер.

Ватсон встал. Он оставил на столе несколько банкнот.

— Это на переезд. Найдите другое место. Они не должны вас найти. Я обещаю, я сделаю всё, чтобы правосудие свершилось.

Он вышел из дома, снова погрузившись в шум и суету Ист-Энда. Он получил то, что искал — подтверждение. Но вместе с ним он получил и осознание истинного масштаба зла. И имя. Элис Тёрнер, из Кента. Ещё одна нить, за которую нужно было потянуть, ещё один голос из прошлого, который мог рассказать ему то, о чём не успела написать его жена.

Глава 20.

Тишина перед бурей

Утро после отправки письма было пропитано ядом. Воздух в высокой, сводчатой столовой, где на стенах висели поблекшие портреты основателей, казался густым и тяжёлым. Каждый звук — звяканье серебряной ложки о край фарфоровой тарелки, скрип тяжёлого, дубового стула — отдавался в ушах с неестественной гулкостью. Иногда тишина говорит громче крика. И эта тишина сейчас давила на них сильнее, чем любые угрозы леди Макдугалл.

За их столом царила атмосфера оцепенения. Аннабель сидела, вжавшись в стул, её руки так трепетали, что она не могла поднести ложку ко рту, не расплескав жидкую, пресную овсянку. Клара, напротив, держалась безупречно, её лицо было холодным и непроницаемым, как фарфор, но Лизи видела, как напряжённо ходит желвак на её скуле. Все четверо жили в мучительном ожидании. «Бутылка с их посланием была брошена в море; оставалось только ждать,

доплывет ли она до берега.»

После завтрака их, как и всегда, выгнали на обязательную прогулку во внутренний двор. Это было единственное место, где их не сковывали жесткие правила этикета, требующие молчания в коридорах, выложенных холодным камнем. Они отошли к старому, заросшему фонтану, вода в котором была зелёной и неподвижной.

— Юэн уехал вчера, — сообщила Фиона шёпотом, с мальчишеской ловкостью запуская плоский камешек по воде. — Раньше, чем обычно. Если отец и ответит, письмо придёт только через неделю. Мы не можем сидеть сложа руки.

— Нам нужно найти те записи, о которых говорила Роуз в дневнике, — тихо сказала Лизи, глядя на чугунные решетки на окнах первого этажа. — В архиве. Мы не знаем, насколько важен «дар», который они ищут, но если это то, что связывало мою мать и Роуз, это ключ к пониманию.

— Архив! — холодно возразила Клара, поправляя идеально накрахмаленный воротничок. — Это безумие. Дверь заперта!

— У Хендерсона больная нога, — неожиданно вставила Фиона. — Он всегда начинает патрулирование с южного крыла. А библиотека в северном. И я знаю, что ключ в кабинете мисс Макферсон.

— Это... это всё равно слишком опасно, — промямлила Аннабель, почти плача. — Я не смогу. Я слишком испугана.

Наступила пауза. Замысел, казалось, рушился. Лизи видела: Аннабель не трусила. Она просто больше остальных умела чувствовать. А такие люди больше всего мучаются от любого выбора.

Именно в этот момент к главным воротам замка подъехал экипаж. Из него вышла новая воспитанница — девочка лет тринадцати, с испуганными, но гордыми глазами. Лизи смотрела на неё и вдруг увидела саму себя — ту, что приехала в Глен Элби с чемоданом и наивной верой. Они видели, как леди Макдугалл окинула её жадным, изучающим взором.

А позже, когда они возвращались в корпус по коридору, устланному старым персидским ковром, мимо них прошли леди Макдугалл и мисс Грин.

— ...идеальный образец,— донёсся до них голос директрисы. — Чистая кровь, никаких примесей.

— Её воля сильна, понадобится предварительная подготовка, — ответила мисс Грин. — Новая партия сыворотки прибывает завтра. Мы можем начать «адаптацию» в конце недели.

Лизи почувствовала, как ледяная рука сжала её сердце. «Свежий материал». У них больше не было времени. Ждать неделю — значит обречь и новенькую, и, возможно, их самих.

Той ночью, в их холодной спальне, где единственным источником тепла был потрескивающий камин с потухшим огнем, тревога достигла предела. Их мучила бессонница.

— Мы должны сделать это сегодня, — сказала Клара шёпотом, поправляя тонкое шерстяное одеяло. Её голос прозвучал в темноте, как щелчок затвора.

— Я не могу! — снова заныла Аннабель. — Я вас выдам! Я закричу!

— Тихо! — властно прошептала Лизи. Она села на кровати и посмотрела на подруг в лунном свете, пробивающемся сквозь узкое готическое окно. — Мы не будем ссориться. Мы сделаем это вместе. Каждый сделает то, что может.

Она пододвинула плетеный стул к окну.

— Аннабель, ты не пойдёшь с нами. Твоя задача самая важная. Ты — наши глаза. Отсюда виден весь двор. Если увидишь свет фонаря — это Хендерсон. Один стук в стекло — опасность. Два — нам нужно немедленно уходить.

Справишься?

Аннабель, всё ещё трепеща, посмотрела на решительные лица подруг и неуверенно кивнула. Ей дали задачу, которая учитывала её страх. Иногда именно самые робкие видят то, что пропускают храбрецы.

— Я пойду за ключом, — сказала Клара. — Если меня встретят, я скажу, что забыла книгу. Мои манеры — лучшая маскировка.

— А я устрою такой грохот в прачечной, что Хендерсон решит, будто на замок напали турки, — ухмыльнулась Фиона.

— А я иду в архив, — закончила Лизи. В этот момент она впервые поняла, что такое быть лидером. Это значит быть готовым нести вину за всех.

Они посмотрели друг на друга. Четыре напуганные девочки против целой системы. Замысел был отчаянным. Но в глазах каждой из них горел маленький, упрямый огонёк.

В полночь, когда замок уснёт, они снова отправятся в самое сердце лабиринта. На этот раз они будут искать не просто улики. Они будут искать оружие. У них была цель.

Глава 21. Архив

Полночь. Замок Глен Элби замер, превратившись в лабиринт из холодных сквозняков и затаившихся звуков. Тишина была такой густой, что, казалось, давит на барабанные перепонки, делая каждый звук — собственное дыхание, стук сердца — оглушительно громким. В спальне девочек царил полумрак, освещаемый лишь холодным, безразличным светом луны, пробивающимся сквозь высокое окно. Четыре тени бесшумно одевались в темноте.

— Пора, — прошептала Клара, и её шёпот прозвучал, как треск сухого листа.

Аннабель, уже одетая, сидела на своей кровати, обхватив колени. Её била мелкая, нервная дрожь. Лизи подошла и молча сжала её ледяную руку.

— Мы вернёмся, — сказала она. Это была не констатация факта, а клятва. Ей было страшно не умереть, а быть забытой; она думала, что если она исчезнет в этих стенах, и ни один человек на земле не вспомнит её имени, это будет хуже любого конца.

Они выскользнули из комнаты. Коридоры ночью были другими. Они превратились в бесконечный, гулкий лабиринт, где за каждым углом, в каждой глубокой тени от каменных выступов, казалось, притаилась опасность. Луна, спрятавшись за тучи, лишь изредка пробивалась сквозь высокие стрельчатые окна, рисуя на полу призрачные, вытянутые прямоугольники. Пересекая один из таких лучей, Лизи увидела свою узкую тень. У неё возникло ощущение, будто тень идёт впереди и зовёт её, как будто её собственная судьба чуть впереди шагает. Они пересекали эти полосы света быстрыми, бесшумными перебежками. Лизи чувствовала холод каменных плит босыми ногами.

Они разделились у большой лестницы. Фиона, с кошачьей грацией растворившись во тьме, направилась в южное крыло. Её мальчишеская любовь к авантюрам боролась со страхом, и от этой борьбы её глаза в темноте горели лихорадочным огнём. Аннабель замерла у окна в их коридоре, превратившись в испуганного, но верного часового. А Лизи и

Клара двинулись на север.

Внезапно из южного крыла донёсся отдалённый, но пронзительный грохот — звук упавшего на каменный пол металлического подноса, усиленный гулким эхом. А за ним — звон разбитого стекла. Фиона. Лизи представила её мальчишескую ухмылку в темноте и почти улыбнулась. Через несколько секунд они услышали торопливые, тяжёлые шаги ночного сторожа, мистера Хендерсона, спешащего на шум.

— У нас есть время, — прошептала Клара. Её лицо было спокойным, но Лизи видела бисер пота на её висках.

Кабинет мисс Макферсон был заперт. Клара достала из корсета тонкую металлическую спицу.

— В пансионе было скучно, — коротко пояснила она.

Её пальцы двигались ловко, но Лизи видела, как дрожит её рука. Ей было неприятно, что даже у Клары трясутся пальцы; впервые она видит Клару не идеальной, а человеческой — и это почему-то придало ей сил. Замок не поддавался. Секунды растягивались в вечность. Скрип, щелчок, снова скрип. Наконец, раздался тихий, маслянистый щелчок. Дверь поддалась.

Внутри кабинета пахло мелом и страхом. Ключ висел на месте. Они схватили его и бросились к библиотеке. Дверь в архив была низкой, окованной железом. Ключ вошёл в ржавый замок с трудом. Кларе пришлось навалиться на него всем телом. Скрежет металла показался Лизи оглушительным.

Архив был маленькой, душной комнатой без окон. Воздух был спёртым, пах тленом, плесенью и забвением.

— Ищи списки поступления за последние пятьдесят лет, — скомандовала Клара шёпотом.

— Любые пометки о «семейных особенностях».

Время утекало. Руки Лизи дрожали. Страницы крошились под пальцами. Имена, даты, имена... Её интуиция, обострённая до предела, тянула её к самому старому стеллажу.

Она достала тяжёлый том с пометкой

«Приходские сироты. 1870–1890».

Она открыла его. И нашла. Список девочек, переведённых в Глен Элби. И рядом с некоторыми именами — руны. Те самые. Её палец скользил по именам. И вдруг замер. Одна запись была длиннее других. Ей казалось, что буквы вибрируют, как если бы кто-то невидимый шептал её имя.

«Морстан, Мэри. Возраст 12 лет. Из приюта Св. Иуды. Проявляет выдающиеся интуитивные способности, схожие с материнской линией. Высокий потенциал для развития „Эха“. Рекомендован особый надзор».

М. Морстан. Мэри Морстан. Девичья фамилия её матери. Мир качнулся. Её мать. Она была здесь. Она была одной из них. Её не просто интересовали эти эксперименты как учёного. Она сама была «материалом». И её «дар»...

В этот самый момент до их слуха донёсся тихий, но отчётливый стук по стеклу где-то в главном зале. Один раз. Сигнал Аннабель.

— Уходим! — прошептала Клара, схватив

Лизи за руку.

Но Лизи замерла, её взгляд был прикован к строчкам. Она не могла сдвинуться с места.

— Лизи! — Клара с силой дёрнула её.

Лизи, как во сне, приняла решение. Она не могла оставить это здесь. Ей казалось, что книга сопротивляется; ведь она вырывает не просто бумагу, а чью-то судьбу. Аккуратным, но быстрым движением она вырвала страницу из ветхой книги. Треск рвущейся, как пергамент, бумаги прозвучал как выстрел. Они выскользнули из архива.

Когда Клара пыталась запереть дверь, ключ заклинило.

— Он не поворачивается! — в её голосе впервые прозвучала паника.

— Бросай его! — скомандовала Лизи.

Они бросились к выходу из библиотеки. И услышали его. Медленные, тяжёлые, шаркающие шаги мистера Хендерсона. Он возвращался. И он был гораздо ближе, чем они думали.

Они нырнули за один из стеллажей, их сердца колотились в унисон. Шаги становились всё громче. Вот он поравнялся с их рядом. Остановился. Лизи зажала рот, боясь дышать.

Она слышала его тяжёлое, астматическое дыхание. Секунда, две, три... Шаги возобновились и начали удаляться.

Они дождались, пока всё стихнет, и бросились к выходу. Обратный путь до спальни показался вечностью.

Вернувшись в комнату, они рухнули на пол, задыхаясь. Аннабель и Фиона смотрели на них с немым вопросом. Лизи молча разжала ладонь и показала им вырванный из летописи лист.

Она больше не была просто дочерью, ищущей правду о матери. Она была продолжением этой истории. И теперь она знала: ловушка, в которую она попала, была расставлена задолго до её рождения.

Глава 22.

Красные чернила

Они сидели на холодном полу в своей спальне, сгрудившись вокруг одногоединственного листа бумаги, освещённого тусклым, дрожащим светом свечи. Снаружи выл ветер, но в комнате стояла такая тишина, что, казалось, можно было услышать, как пыль оседает на старые половицы. Вырванная страница из архивной летописи лежала в центре их круга, и слова, выведенные на ней, были не просто текстом. Это был приговор, написанный невидимыми красными чернилами.

«Морстан, Мэри. ...Проявляет выдающиеся интуитивные способности, схожие с материнской линией. Высокий потенциал для развития

„Эха“».

— Они не просто экспериментировали, — прошептала Клара, и в её голосе, обычно таком холодном и рассудительном, звучал неприкрытый ужас. — Они занимались селекцией. Как с породистыми лошадьми. Они искали... определённые семьи. Определённую кровь.

Аннабель беззвучно плакала. Фиона сжимала кулаки, её лицо окаменело от гнева. Но Лизи... Лизи не чувствовала ничего. Внутри неё образовалась звенящая, ледяная пустота. Её мать. Её прекрасная, гениальная, трагически погибшая мать была не просто учёным, опередившим своё время. Она была образцом. Экземпляром. Первоисточником того самого «дара», который эти чудовища пытались извлечь и поставить себе на службу.

Вся её миссия, всё её расследование строилось на желании восстановить справедливость, отомстить за смерть матери. А теперь она не знала, за что мстить. За убийство? Или за то, что они превратили уникальность её матери в материал для своих опытов? И самый страшный вопрос, который когтями впился ей в мозг: что, если она, Лизи, унаследовала не только её зелёные глаза, но и этот «высокий потенциал»? Что, если она — следующая в их списке не потому, что она дочь своей матери, а потому, что она — носитель?

Она встала и подошла к окну. Она смотрела на своё отражение в тёмном стекле, но видела не себя, а призрак незнакомой женщины. Кто ты была на самом деле, мама? Жертва? Соучастница, пытавшаяся искупить вину? Или просто учёный, чей гений стал её проклятием?

— Лизи. — Голос Клары вырвал её из оцепенения. — Посмотри на меня.

Лизи медленно обернулась. Клара тоже встала и подошла к ней.

— Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, — сказала она тихо, но твёрдо. — Но ты упускаешь главное. Посмотри на её пометки в журналах, которые мы нашли. «Это дар, который они превращают в проклятие». «Требую прекратить испытания». Она знала, что в ней что-то есть. И она видела, во что они это превращают. Она не была их соучастницей. Она была их первым врагом. И она боролась.

— И проиграла, — глухо ответила Лизи.

— Она не проиграла! — вмешалась Фиона, вскочив на ноги. Её мальчишеская ярость была единственным тёплым чувством в этой ледяной комнате. — Она оставила следы! Письма, записи, этот ключ! Она оставила оружие для того, кто придёт за ней. Для тебя!

В этот момент Аннабель, перестав плакать, подошла к Лизи и просто взяла её за руку. Её прикосновение было слабым, но тёплым и настоящим. И эта молчаливая поддержка значила больше, чем любые слова.

Лизи посмотрела на своих подруг. На рассудительную Клару, которая видела логику даже в кошмаре. На дерзкую Фиону, чья ярость не давала ей бояться. На напуганную, но верную Аннабель. Она была не одна. И её битва стала их общей.

— Хорошо, — сказала она, и в её голосе появилась новая, холодная решимость. — Мы больше не можем здесь оставаться. Они знают, что мы были в архиве. Ключ пропал. Они начнут действовать, как только заметят пропажу. Нам нужно бежать.

— Но как? — спросила Фиона. — Замок на утёсе. Вокруг на мили — одни болота.

— Юэн, — сказала Лизи. — Парень из деревни. Это наш единственный шанс. Мы должны передать ему всё. И умолять о помощи.

Это был их самый отчаянный, самый безумный план. Они вернулись к столу. Лизи взяла чистый лист бумаги. Она больше не будет писать шифрами. Время для этого прошло.

Она написала отцу короткое, прямое обращение. О своей матери. О проекте «Эхо». О том, что Глен Элби — не школа, а лаборатория. Она вложила в конверт вырванную страницу из архивной летописи. Это было неопровержимое доказательство.

— Мы отдадим это Юэну, — сказала она. — Вместе со всеми деньгами, что у нас есть. И попросим его не просто отправить сообщение, а помочь нам выбраться. В его повозке, под мешками.

— А если он откажется? Или донесёт? — прошептала Аннабель.

— Тогда всё кончено, — просто ответила Клара. — Это наш последний ход. Всё или ничего.

Они сидели в тишине, ожидая утра. Ожидая приезда повозки. Их судьба теперь зависела не от их смелости или ума. Она зависела от того, найдётся ли в сердце простого деревенского парня капля сострадания.

Лизи смотрела в окно, на дорогу, вьющуюся среди холмов. «Пожалуйста, Юэн, — беззвучно молила она. — Пожалуйста, будь смелым. За всех нас».

Глава 23.

Кентские яблоки

Поезд на Кент уносил Ватсона из Лондона, и с каждым километром, казалось, менялся сам воздух. Густой, пропитанный углём и тревогой городской смог уступал место прозрачной, наполненной запахами влажной земли и молодой листвы дымке. За окном проплывал пасторальный, умиротворяющий пейзаж: аккуратные поля, овцы, пасущиеся на сочных лугах, и старые яблоневые сады, готовящиеся к цветению.

Ватсон смотрел на эту обманчивую идиллию, но не видел её. В его голове звучал тихий, испуганный голос Сары Макнейл, а перед глазами стояли строки из дневника его покойной жены. Ватсон видел яблоневые сады и думал, что в мире слишком много красоты, которую чудовища используют как декорацию. Этот мирный, залитый солнцем край казался ему теперь лишь красивой ширмой, за которой скрывались невообразимые чудовища в респектабельных костюмах. Каждый цветущий сад напоминал ему о ботанических гравюрах в кабинете Блэквуда, и от этого контраста к горлу подступала горечь.

Он прибыл в небольшую деревушку после полудня. Здесь время, казалось, остановилось. Безмолвие, нарушаемая лишь пением птиц и скрипом телеги. Он, в своём строгом лондонском пальто и с медицинским саквояжем в руке, выглядел здесь чужеродным, как ворон на снегу. Он начал с местного паба — сердца любой английской деревни.

Трактирщик, дородный мужчина с красным лицом и недоверчивым взглядом, выслушал его, протирая стакан.

— Тёрнер? — переспросил он. — Есть у нас такие. На ферме, за старой церковью. А вы, простите, кем будете? Не из сборщиков налогов, часом?

— Я врач, — спокойно ответил Ватсон. — Из Лондона. Я разыскиваю родственницу одной моей покойной пациентки. Чтобы передать ей кое-какие личные вещи.

Объяснение было гладким и респектабельным. Трактирщик смягчился и объяснил дорогу. Его поражало, как легко простые люди в глубинке доверяют чужаку, если он говорит уверенно — и как опасно было это доверие в Лондоне, где он сам доверился

Блэквуду.

Ферма Тёрнеров оказалась небольшим, но крепким домом, окружённым яблоневым садом. Дверь ему открыла женщина лет сорока, с сильными, обветренными руками и настороженным взглядом.

— Миссис Тёрнер? Я доктор Ватсон. Я хотел бы поговорить с вашей сестрой, Элис.

— Элис нездорова, — отрезала женщина, пытаясь закрыть дверь. — И она не принимает посетителей. Особенно из Лондона.

— Речь идёт о пансионе Сент-Агата, — тихо, но настойчиво произнёс Ватсон.

Он увидел, как лицо женщины окаменело. Она побледнела.

— Уходите, — прошипела она. — Уходите, пока не навлекли беду на наш дом.

Но из-за её спины показалась другая фигура.

Женщина моложе Сары Макнейл, но выглядевшая гораздо старше своих лет, с глубокими тенями под глазами и застывшим на лице выражением вечного страха. Это была Элис.

— Пусти его, Мэри, — сказала она глухим голосом. — Он всё равно не уйдёт.

Они сидели на кухне, пахнущей печёными яблоками и мятой. Элис долго молчала, её руки скручивали край передника.

— Я не буду говорить. Они велели молчать.

— Я расследую смерть моей жены, — сказал Ватсон. — Я считаю, что её убили. Её смерть связана с пансионом. И я думаю, вы знаете, почему.

Он говорил не как следователь. Он говорил как человек, переживший ту же боль и тот же страх. Ватсон заметил, что у неё дрожат губы так же, как у солдат, которые согласятся сказать правду, но знают, что за это придется платить.

Элис подняла на него глаза.

— Они забрали мою дочь, — добавил он. — Она сейчас в той самой школе в Шотландии. Ваше молчание их не остановит. Оно лишь позволит им забрать кого-то ещё.

Это был удар. Элис вздрогнула, словно её ударили. Она посмотрела на свою сестру, на спящего в люльке младенца, и её защита рухнула. — Западное крыло... — прошептала она, и слова полились из неё прерывистым, сбивчивым потоком. — Я там убирала. Это было не похоже на остальной пансион. Двери были обиты войлоком. Окна с решётками. Иногда оттуда доносились странные запахи, сладковатые и тошнотворные. И звуки... не крики, нет. А тихое, монотонное пение.

Она рассказала, как видела девочек, которых приводили туда. Весёлых, живых. А через несколько дней их выводили. И они были... другими.

— Пустыми, — прошептала Элис, её глаза были полны ужаса. — Словно из них всё вынули. Они смотрели сквозь тебя и ничего не видели. Двигались, как куклы. А потом их увозили.

Профессор Блэквуд всегда приезжал сам.

Она замолчала, её руки дрожали.

— Была одна девочка... Кэти. Из приюта Св. Иуды. Тихая, рисовала хорошо. Птичек всё время. Перед тем, как её забрали в то крыло, она подбежала ко мне. Она плакала. И сунула мне в руку вот это.

Элис подошла к старому комоду и достала из шкатулки маленький, потемневший от времени предмет. Это была дешёвая деревянная брошь в виде птички. Резьба была грубой, но сделанной с любовью.

— Она сказала: «Если я не вернусь, передайте это моей маме. Пожалуйста». А потом её увели. И она не вернулась.

Элис протянула брошь Ватсону.

— Я боялась. Я спрятала её и никому не говорила. Когда умерла ваша жена, нас с Сарой тут же уволили. Я сбежала сюда и с тех пор живу в испуге.

Ватсон взял маленькую деревянную птичку. Ему вдруг стало стыдно, что он, взрослый мужчина, держит в руке последнюю память о ребёнке, которую никто даже не искал. Брошь была почти невесомой, но в его руке она ощущалась, как тяжесть всего мира. Теперь у него было не только два устных свидетельства. У него был предмет. Последнее, что осталось от забытой, безымянной жертвы.

Он возвращался в Лондон, когда солнце уже садилось, окрашивая небо в кровавые тона. Он смотрел на мирный кентский пейзаж, но видел перед собой только пустые глаза девочек-кукол и маленькую деревянную птичку в своей ладони. Его расследование вышло на новый уровень. Теперь ему нужно было узнать имя. Имя девочки из приюта Св. Иуды, которая любила рисовать птиц. Он шёл по следу, который становился всё холоднее и страшнее, ведя его в самое начало этой чудовищной истории.

Глава 24. Дни ожидания

Прошло три дня. Семьдесят два часа, которые растянулись в вечность. Для Лизи иеё подруг время перестало быть последовательностью рассветов и закатов. Оно превратилось в густую, вязкую субстанцию, наполненную страхом. Они начали бояться не ночи, а утра — дня, когда могут узнать, что их план провалился. Каждый звон старинного колокола, каждый скрип половицы в коридоре, каждый строгий взгляд наставницы — всё это было потенциальным сигналом того, что письмо перехвачено, что сейчас за ними придут.

Они продолжали играть свои роли, и с каждым днём это требовало всё большего актёрского мастерства. На уроках они прилежно конспектировали лекции, но мысли их были далеко, в Лондоне, рядом с отцом Лизи. Они жили в двух реальностях: внешней, где нужно было правильно держать серебряную вилку и вовремя делать реверанс, и внутренней, где они были заговорщицами, ожидающими приговора.

На одном из уроков домоводства их учили пользоваться гофрировочными щипцами — тяжёлым металлическим инструментом. Его нагревали на специальной спиртовке, а затем с его помощью придавали кружевам и манжетам модную в то время волнистую форму.

— Аккуратнее, мисс Ли! — резко крикнула наставница, когда Аннабель, чьи руки дрожали, едва не обожглась о раскалённый металл. — Вы испортите дорогое брабантское кружево!

Аннабель отдёрнула руку, её глаза наполнились слезами. Лизи видела, что дело не в кружеве. Аннабель была на грани срыва. Ночью она просыпалась от кошмаров, ей снилось, что за ней гонятся люди в масках. Мир взрослых женщин, учивших их красивой жизни, казался сейчас жестоким и нелепым, как будто кружево было важнее живого человека. Их хрупкий союз трещал по швам под давлением этого бесконечного ожидания.

Напряжение нарастало. Они заметили, что за ними стали следить. Не открыто, а исподтишка. Одна из старших воспитанниц из «особой» группы, девушка с пустыми, безжизненными глазами, теперь постоянно оказывалась рядом с ними — в столовой, в саду, в коридоре. Она не заговаривала, не смотрела прямо на них. Она просто была рядом. Как тень. Как тюремщик.

— Они что-то подозревают, — прошептала Клара, когда они в очередной раз увидели эту девушку, стоящую в дальнем конце коридора. — Или это просто проверка. Пытаются нас спровоцировать.

Её пустые глаза были страшнее охранника; охранник хотя бы знает, что он охранник, а эта девочка — уже нет.

Но самая страшная перемена произошла с той новой девочкой, которую они видели по прибытии. Её тоже перевели за «особый» стол. Ей начали давать тот самый «успокоительный чай». Лизи видела, как день за днём угасал огонь в её гордых глазах, как её движения становились медленными и неуверенными. Они были бессильными свидетелями того, как ещё одну личность методично стирают, превращая в безвольную куклу. И это было невыносимо.

В один из вечеров, когда они сидели в спальне, пытаясь читать, но не видя букв, Фиона, которая весь день была мрачнее тучи, вдруг вскочила.

— Я больше не могу! — воскликнула она шёпотом. — Просто сидеть и ждать! Нужно чтото делать!

— И что тогда? — холодно возразила Клара. — Нас запрут в том самом западном крыле, и никто нас больше не увидит. Мы сделали свой ход. Теперь нужно ждать ответного.

— А если его не будет? — голос Фионы дрогнул. — Если Юэн нас обманул? Если письмо просто выбросили?

Этот вопрос повис в воздухе. Это был их главный страх, который каждая гнала от себя. Что, если их последняя надежда была иллюзией?

На следующий день приехала повозка Юэна. Девочки, под предлогом помощи в саду, смогли оказаться у заднего двора. Их сердца колотились. Они ждали знака. Хоть какого-нибудь. Улыбки. Кивка. Чего угодно.

Но Юэн был другим. Он не смотрел в их сторону. Его лицо было хмурым и замкнутым. Он быстро разгрузил мешки, перекинулся парой резких слов с кухаркой и, хлестнув лошадей, уехал.

Надежда рухнула.

— Он боится, — прошептала Аннабель, её губы дрожали. — Или... или его поймали, и он всё рассказал.

— Нет, — твёрдо сказала Лизи, хотя у неё у самой всё похолодело внутри. — Он не предатель. Я видела его глаза. Он просто напуган. Когда он избегает взгляда, Лизи вдруг ясно понимает: люди часто не выбирают предательство... они выбирают выживание.

Но сомнения поселились в их душах, как ядовитые семена. День тянулся мучительно. Вечером, после ужина, когда они уже возвращались в свою спальню, их остановила экономка.

— Мисс Ватсон, — произнесла она своим скрипучим голосом. — Леди Макдугалл желает видеть вас. Немедленно. В своём кабинете.

Мир для Лизи сузился до гулкого стука её собственного сердца. Это конец. Они всё знают. У неё появляется странное спокойствие: как будто когда всё самое страшное становится неизбежным, внутри образуется тихая, твёрдая пустота, которая держит лучше любых молитв. Она посмотрела на Клару, Фиону и Аннабель, пытаясь взглядом сказать им «прощайте».

Она шла по длинному, гулкому коридору, и каждый её шаг отдавался эхом, как шаги приговорённого к казни. Она думала не о себе. Она думала о том, успело ли дойти письмо. Успел ли отец понять. Она шла на свой личный эшафот, и единственной её надеждой было то, что её жертва не будет напрасной. Дверь в кабинет леди Макдугалл была приоткрыта. Лизи сделала глубокий вдох, готовясь к худшему, и вошла.

Леди Макдугалл сидела за своим столом. Она была одна. На полированной поверхности стола не было ничего, кроме её длинных, белых пальцев, сцепленных в замок. Взгляд её серых, ледяных глаз был прикован к Лизи. В комнате было так тихо, что Лизи слышала, как потрескивает фитиль в керосиновой лампе.

— Садитесь, мисс Ватсон, — произнесла леди Макдугалл. Её голос был спокоен, но этот покой был страшнее любого крика. — Я думаю, нам пора поговорить. Откровенно.

Глава 25.

Противостояние

Она шла по длинному, гулкому коридору, и каждый её шаг отдавался эхом, как шаги приговорённого к казни. Экономка, сопровождавшая её, двигалась бесшумно, словно тень, лишь усиливая ощущение нереальности происходящего. Лизи думала не о себе. Она думала о том, успело ли дойти письмо. Успел ли отец понять. Она шла на свой личный эшафот, и единственной её надеждой было то, что её жертва не будет напрасной. Если бы мать стояла здесь, на этом месте, чувствовала бы она то же, что и Лизи сейчас?

Дверь в кабинет леди Макдугалл была приоткрыта. Лизи сделала глубокий вдох, готовясь к худшему, и вошла.

Леди Макдугалл сидела за своим столом. Она была одна. На полированной поверхности стола не было ничего, кроме её длинных, белых пальцев, сцепленных в замок. Взгляд её серых, ледяных глаз был прикован к Лизи. В комнате было так тихо, что Лизи слышала, как потрескивает фитиль в керосиновой лампе и как старые часы на каминной полке медленно, неумолимо отмеряют секунды.

— Садитесь, мисс Ватсон, — произнесла леди Макдугалл. Её голос был спокоен, но этот покой был страшнее любого крика.

Лизи села в тяжёлое кресло напротив стола, стараясь, чтобы её спина была прямой, а руки не дрожали.

— Вы хотели меня видеть, мэм?

— Да, — леди Макдугалл слегка наклонила голову, изучая её, как редкое насекомое. — Я обеспокоена вашим состоянием. Вашей... трудной адаптацией. Вы плохо спите. Вы почти не едите. Ваши наставницы докладывают мне, что вы стали замкнутой и часто смотрите в пустоту. Это так?

Это была ловушка. Искусно расставленная.

— Я... я просто скучаю по дому, мэм, — тихо ответила Лизи, играя свою роль. — Мне здесь немного одиноко.

— Одиноко? — в голосе директрисы прозвучало лёгкое, почти кошачье мурлыканье. — Но у вас ведь появились подруги. Мисс Ли, мисс Харрингтон, мисс Фиона... Вы, кажется, стали неразлучны. Особенно после того досадного инцидента с чернилами на уроке этикета.

Она знала. Она знала о каждой мелочи.

Каждый их шаг, каждый шёпот был ей известен.

— Мы просто... поддерживаем друг друга, — пролепетала Лизи.

— Разумеется, — кивнула леди Макдугалл. Её взгляд стал жёстче. — Особенно, когда нужно поддержать друг друга в... незаконной деятельности. Например, в отправке писем в обход правил пансиона.

Лизи почувствовала, как кровь отхлынула от её лица.

— Я не понимаю, о чём вы, мэм.

— Не понимаете? — леди Макдугалл медленно, с наслаждением, расцепила пальцы. — Вы очень находчивая девочка, мисс Ватсон. Почти такая же, как ваша мать. Вы думали, я не узнаю? В этой долине даже мышь не пробежит без моего ведома. Местная почтмейстерша — очень исполнительная женщина. Она сообщает мне обо всех... необычных отправлениях. Особенно о письмах от моих воспитанниц, адресованных в Лондон известному доктору.

Она не видела письмо. Но она знала о нём.

— Это было глупо, мисс Ватсон, — продолжила она, её голос стал холодным и твёрдым, как гранит. — Это было нарушение правил. Предательство моего доверия. Я должна наказать вас. Изолировать от подруг, которые, очевидно, плохо на вас влияют.

Она сделала паузу, наблюдая за реакцией Лизи.

— Но... я могу проявить снисхождение. Если вы будете со мной откровенны. Что же такого срочного и тайного вы хотели сообщить своему отцу? О чём вы не могли довериться мне, вашему опекуну?

— Я... я просто писала, что скучаю по нему, — прошептала Лизи, опустив глаза. — И что Аннабель нездорова. Я просила его прислать лекарство.

— Лекарство? — леди Макдугалл усмехнулась. — Какое интересное слово. У нас лучшие врачи, мисс Ватсон. Неужели вы думаете, что ваш отец, хирург, разбирается в женской меланхолии лучше, чем наши специалисты? Что ещё было в том письме?

Лизи молчала, лишь качая головой.

— Хорошо, — вздохнула леди Макдугалл, меняя тактику. Она встала и подошла к окну, её силуэт вырисовывался на фоне заката. — Вы очень похожи на свою мать. Такая же упрямая. И такая же... одарённая.

Она обернулась. В её глазах больше не было гнева. Был странный, холодный, научный интерес.

— Вы ведь чувствуете, что вы не такая, как все, не так ли? Ваша интуиция. Ваша способность видеть то, что скрыто. Это не просто наблюдательность. Это дар. Дар, который течёт в вашей крови. Он был у вашей матери. И он есть у вас.

Лизи коробило от того, как легко взрослая женщина говорит о «даре», не имея ни малейшего представления, каково это — жить с этим внутри, наощупь, как с плохо сросшейся костью.

Она подошла ближе, её голос стал тихим, почти соблазняющим.

— Твоя мать испугалась своего дара. Она считала его проклятием, пыталась его подавить. Я же предлагаю тебе принять его. Развить.

Проект «Эхо», о котором ты, я знаю, читала, — это не наказание, как думают глупцы. Это эволюция. Мы не ломаем. Мы строим. Мы создаём новый вид человека, свободный от хаоса эмоций и страха. Человека, который видит и понимает всё.

Она говорила с Лизи не как с ребёнком. А как с равной. Как с потенциальной наследницей.

— Присоединяйся ко мне, Лизи. Помоги мне. Расскажи, что ты написала отцу. Докажи свою лояльность. И я открою тебе такие тайны, о которых твоя мать могла только мечтать. Ты станешь не жертвой, а королевой в новом мире.

Это было искушение. Страшное, чудовищное, но искушение. Ей было даже не страшно, а стыдно, что кто-то считает её возможной наследницей такой системы. Но Лизи видела перед собой пустые глаза девочеккукол. Она видела запись о своей матери в архивной книге. И она видела лицо мисс Грин в подземелье.

— То, что вы делаете — это не эволюция, — сказала она тихо, но её голос звенел в мёртвой тишине кабинета. — Это стирание. Вы боитесь чувств. Вы боитесь свободы. Вы не строите новый мир. Вы строите тюрьму.

Леди Макдугалл смотрела на неё долго, не мигая. Затем её лицо снова стало непроницаемой маской.

— Какое разочарование, — произнесла она без всяких эмоций. — Значит, ты выбрала путь своей матери. Путь страха и сентиментальности. Что ж. Очень жаль.

Она вернулась за стол и нажала на маленький серебряный звоночек. Его тонкий, хрустальный звон прозвучал как похоронный колокол.

— Раз вы не хотите принять свой дар добровольно, мисс Ватсон, — сказала она, когда в кабинет вошли двое крепких мужчин из охраны, — мы научим вас этому. Принудительно. Отведите её в западное крыло. Подготовьте к начальному этапу адаптации.

Лизи не кричала. Она не сопротивлялась. Она лишь бросила на леди Макдугалл последний, полный холодной ненависти и презрения взгляд. Она проиграла эту партию. Но не проиграла войну.

Тяжёлые руки охранников легли ей на плечи. Дверь кабинета за ней закрылась, отрезая её от мира. Лизи вспоминает, как отец учил её делать первый шов на ткани. Она вспоминает его руки. И ей кажется, что если она выживет, то только потому, что эти руки когда-то держали её крепко. Её ждало то самое место, откуда не возвращались прежними. Её личное подземелье.

Глава 26. Три свечи во тьме

Тяжёлая дубовая дверь  кабинета   леди Макдугалл закрылась с глухим, окончательным стуком. Звук этот, казалось, поглотил весь воздух в коридоре. Клара, Фиона и Аннабель остались стоять в полумраке, оглушённые молчанием, которое было страшнее любого крика. Только что на их глазах их подругу, их лидера, поглотила тьма западного крыла.

В груди Клара почувствовала, что что-то «щёлкнуло», как тонкий лёд. Аннабель ощутила пустоту, будто из неё выкачали воздух. А Фионе казалось, будто у неё внутри начинает жечь сухая солома, превращаясь в чистую ярость.

Обратный путь в спальню был пыткой. Каждый шаг по гулким каменным плитам отдавался в ушах. Портреты суровых женщин на стенах, казалось, смотрели на них с холодным, злорадным удовлетворением. «Мы же предупреждали», — шептали их выцветшие губы. Кларе показалось, что эти женщины смотрят не сверху вниз, а так, как смотрят люди, которые много раз видели, как ломаются другие. Вой ветра в высоких окнах больше не казался просто звуком непогоды — это был плач, погребальная песнь по их провалившемуся заговору, по их исчезнувшей подруге.

Когда за ними закрылась дверь их спальни, хрупкое единство, державшее их вместе, рухнуло.

— Всё кончено, — прошептала Аннабель, сползая по стене на пол. Она обхватила колени и начала раскачиваться взад-вперёд, её глаза были пустыми от ужаса. — Теперь они придут за нами. Заберут по одной. Как Роуз. Как Лизи. Всё кончено.

— Молчи! — рявкнула Фиона. Её лицо было бледным, но на скулах горели два злых, красных пятна. Она мерила шагами комнату, как тигр в клетке, её мальчишеская энергия, не находя выхода, превратилась в чистую, бессильную ярость. — Не смей так говорить! Мы должны что-то сделать!

— И что тогда? — ледяным голосом спросила Клара. Она не двигалась, стоя у окна и глядя на чёрные, неспокойные волны далеко внизу. Её безупречная осанка была единственным, что ещё не сломалось в ней. — Сгореть вместе с этим проклятым замком? Или дать им повод запереть нас в изоляторе как буйных сумасшедших? Думай головой, Фиона, если она у тебя ещё осталась!

— А ты что предлагаешь, Харрингтон? — огрызнулась Фиона. — Сидеть здесь и ждать, пока нас поодиночке передушат, как котят? Твоя хвалёная рассудительность нам очень помогла!

Слова Фионы были несправедливы, но они попали в цель. Клара вздрогнула. Впервые за всё это время её маска аристократической невозмутимости дала трещину. Лизи была их центром, их мозгом, их совестью. Без неё они были просто тремя напуганными девочками, готовыми вцепиться друг другу в глотку.

Наступила тяжёлая тишина, наполненная всхлипами Аннабель, гневным дыханием Фионы и ледяным отчаянием Клары. Их маленький бунт был подавлен. Их союз расколот.

Именно Клара первой нарушила молчание. Она медленно подошла к кровати Лизи. Пустой, аккуратно заправленной кровати, которая казалась теперь зияющей раной в их комнате. На прикроватной тумбочке лежал потрёпанный томик рассказов Эдгара По, который Лизи читала перед сном. Клара взяла его. Она вспомнила, как Лизи однажды читала им вслух и хохотала над чем-то нелепым в рассказе.

— Она пошла туда за всех нас, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Она не молчала. Она знала, что её схватят. Но она всё равно пошла.

Если мы будем молчать сейчас, если мы просто сдадимся... значит, всё было зря. Её жертва была напрасной.

Она повернулась. В её глазах не было слёз, только холодная, твёрдая, как сталь, решимость.

— Я не собираюсь сидеть и ждать. Но и устраивать бессмысленный бунт я тоже не буду. Мы будем действовать, как действовала бы она. Умно.

Она подошла к Фионе. — Ты говорила, что знаешь этот замок. Что лазила по ночам. Ты знаешь служебные коридоры? Фиона, усмирив свой гнев, кивнула. — Есть один... заброшенный.

Он идёт вдоль всего северного крыла, параллельно западному. Там старая мебель, хлам. Но он должен выходить куда-то к прачечной.

— Хорошо, — сказала Клара. — Аннабель. Аннабель подняла на неё заплаканные глаза. — Ты знаешь всех служанок. С кем из них можно поговорить? Кто ненавидит это место так же, как мы? — Э... Эйли, — пролепетала Аннабель. — Молодая девушка, из кухни. Она боится леди Макдугалл до смерти. Её брата забрали на войну, и она работает здесь, чтобы прокормить мать.

— Отлично, — кивнула Клара. — Значит, так. Фиона, ночью ты поведёшь нас в тот коридор. Мы должны найти любой проход в западное крыло. Вентиляцию, дымоход, что угодно. Аннабель, завтра утром ты пойдёшь на кухню и «случайно» прольёшь молоко. Пока кухарка будет на тебя орать, ты должна будешь спросить у Эйли только одно: в какой комнате держат Лизи. Просто номер. Сможешь?

Аннабель, глядя на решительное лицо Клары, медленно, но твёрдо кивнула.

Поздней ночью, когда замок снова погрузился в сон, три тени выскользнули из комнаты. Фиона вела их по узким, пыльным служебным коридорам, о которых не знала ни одна наставница. Они нашли то, что искали, — в стене, заваленной старыми сломанными стульями, была ржавая вентиляционная решётка.

От неё тянуло холодом и тем самым сладковатым, медицинским запахом. В холодном воздухе пахло не смертью, а чем-то аптечным, будто всё зло здесь «стерильно». И доносился едва слышный, монотонный гул. — Она там, — прошептала

Клара, словно Лизи была с ними.

Они вернулись в спальню, когда небо только начало светлеть. Они не нашли способа спасти её. Ещё нет. Но они нашли нить. Хрупкую, почти невидимую, но нить. Их страх никуда не делся, но теперь у него была цель. Отчаяние сменилось холодным, выверенным планом.

Клара легла на свою кровать, но не уснула. Она смотрела в потолок, и в её голове впервые за много лет звучали не правила этикета, а слова Лизи. Она, Клара Харрингтон, аристократка и первая ученица, теперь была предводительницей маленькой, отчаянной армии. И она не знала, ведёт ли она их к победе или к гибели. Но она знала, что больше не имеет права отступать.

Глава 27.

Кабинет на Уайтхолле

Уайтхолл встретил доктора Ватсона холодным, казённым равнодушием. Величественные фасады правительственных зданий, почерневшие от лондонской копоти, казалось, взирали на него свысока, как безразличные судьи. Ватсону казалось, что он идёт не в кабинет чиновника, а в пасть гигантской машины, которая перемалывает людей в бумажные дела. Здесь, в самом сердце Британской империи, вершились судьбы наций, и Ватсон остро чувствовал, насколько ничтожной и неуместной может показаться здесь история одной девочки. В его саквояже, который он сжимал с такой силой, что побелели костяшки, лежало всё его отчаяние и вся его надежда.

Он вошёл в массивное здание без вывески. Внутри пахло сургучом, пыльными бумагами и властью. Его встретил молодой, безупречно одетый клерк с глазами, лишёнными всякого выражения.

— Сэр Мэнсфилд Камминг занят, — произнёс он, не отрываясь от бумаг. — У вас назначена встреча?

— Нет, — ответил Ватсон. — Но моё дело не терпит отлагательств. Оно касается государственной безопасности.

Клерк окинул его скептическим взглядом, в котором читалась скука.

—  Оставьте    ваши   документы, сэр. Их рассмотрят в установленном порядке.

— Боюсь, установленный порядок может стоить жизни моей дочери, — голос Ватсона был тихим, но в нём звенела сталь.

Он ждал в приёмной почти два часа. За это время он успел изучить каждую трещинку на потолке. Он не боялся того, что ему откажут. Его пугало то, что ему могут поверить — и всё равно ничего не сделать. Он наблюдал, как за окном сгущаются сумерки, и с каждой минутой его отчаяние росло. Он представлял Лизи, запертую в Глен Элби, и этот образ обжигал его изнутри. Он был готов ворваться в этот кабинет, но понимал, что это будет концом всего. Он должен был играть по их правилам.

Наконец, дверь кабинета открылась. Кабинет сэра Мэнсфилда был подчёркнуто аскетичным. Лишь огромный стол, несколько кресел и гигантская карта мира на стене, утыканная флажками. Сам сэр Мэнсфилд, человек с пронзительными, застывшими очами, сидел за столом, вертя в пальцах карандаш с зелёным грифелем.

— Доктор Ватсон, — произнёс он. — У вас пять минут. Я слушаю.

И Ватсон начал говорить. Он говорил не как убитый горем отец. Он говорил как диагност, представляющий историю болезни. Он методично, шаг за шагом, выкладывал на стол свои доказательства. Дневник Мэри. Показания Сары и Элис. Архивные записи. И, наконец, он положил на полированную поверхность стола маленькую деревянную птичку.

Сэр Мэнсфилд слушал молча, не перебивая. Лик его оставался невозмутим. Когда Ватсон закончил, он долго молчал, постукивая по столу зелёным карандашом. Руки Камминга двигались бесшумно, точно так же тихо, как руки хирурга... только этот хирург режет не тело, а судьбу.

— Послушайте, доктор... Я ценю вашу... настойчивость. Но давайте начистоту. Вы принесли мне дневник. Показания служанок, уволенных шесть лет назад. И... — он скептически посмотрел на деревянную птичку — ...игрушку. Против профессора Блэквуда?

Человека, который обедает с министром Адмиралтейства? Вы хотите, чтобы я начал официальное расследование на этом основании?

— Это не игрушка, — голос Ватсона дрогнул от подавляемой ярости. — Это последнее, что держала в руках девочка по имени Кэти перед тем, как исчезнуть в стенах пансиона, который курирует ваш профессор Блэквуд.

— Эмоции, доктор. Они мешают диагнозу, не так ли? — сэр Мэнсфилд откинулся в кресле. — Вы ведь понимаете, что для нас это выглядит как домысел о заговоре, основанный на личной трагедии. Безусловно, трагедии ужасной, я вам сочувствую. Но этого недостаточно.

— Недостаточно? — взорвался Ватсон, уже не в силах сдерживаться. — Моя жена убита! Детей похищают и превращают в безвольных кукол! Моя дочь в руках этих чудовищ! И этого недостаточно?!

— Успокойтесь, доктор, — в голосе Камминга не было ни сочувствия, ни угрозы, лишь холодная констатация. — Ваши доказательства... интересны. Но они косвенные. Они не выдержат серьёзной проверки. Любой адвокат разобьёт их в пух и прах.

Ватсон опустился в кресло, чувствуя, как его покидают силы. Он вспомнил, как говорил такие слова пациентам, которым уже нельзя было помочь. Теперь и он — в их положении. Он столкнулся со стеной. Стеной бюрократии, политики и безразличия.

— Так что же мне делать? — спросил он глухо. — Просто ждать, пока мою дочь постигнет та же участь?

Сэр Мэнсфилд встал, подошёл к карте и долго смотрел на крошечную точку на побережье Шотландии.

— Ваши доказательства недостаточны для официальных действий, — наконец сказал он, поворачиваясь к Ватсону. — Однако, они достаточны для неофициального интереса. Оставьте досье у меня. Мы проведём свою проверку. Ждите моего сигнала.

Он протянул руку. Ватсон, с тяжёлым сердцем, отдал ему папку — всё, что у него было.

— И, доктор... — добавил сэр Мэнсфилд. — Никому ни слова. С этого момента вы тоже под наблюдением. Для вашей же безопасности.

Ватсон вышел из здания, чувствуя себя опустошённым. Он шёл по набережной Темзы, и холодный ветер трепал полы его пальто. Ветер пах так же, как ночь, когда умерла Мэри — и это толкнуло его вперёд, к решению ехать в Шотландию. Ждать. Сколько? День? Неделю? А что в это время будет с Лизи?

Нет. Он не будет ждать. Он отдал им свои доказательства, но он не отдал им свою волю.

Если система слишком неповоротлива, он сделает это сам.

Он остановился и посмотрел на мутные, тёмные воды реки. Он не поедет домой. Он поедет на вокзал Кингс-Кросс. Ночной экспресс на Эдинбург отправлялся через два часа, и он успевал на него. Он купит билет. Он сам поедет в Шотландию. Один. Против целой системы. Он не знал, что он будет делать. Но он знал одно: он не будет сидеть в Лондоне и ждать сигнала, пока его дочь превращают в безвольную куклу. Он найдёт способ. Он вытащит её. Или погибнет рядом с ней.

Глава 28.

Западное крыло

Холод. Камень пола обжёг ступни. Колени дрожали, но не от холода — будто мышцы забыли, как держать человека. Это была комнатаантипод: не викторианская роскошь, а чистая функция. Тонкая ткань ночной рубашки — не защита. Дверь захлопнулась. Тяжёлый дубовый створ, обитый изнутри войлоком, чтобы поглотить любой звук, закрылся с глухим, окончательным щелчком замка.

Комната была серой и пустой. Стены казались тоньше, чем в других частях замка, но были выкрашены в нейтральный, безжизненный цвет, который не давал глазу зацепиться ни за что. Кровать, привинченная к полу, стол, стул. И окно, ставшее узкой щелью из-за толстых чугунных решёток. Ничего, за что можно было бы ухватиться. Ничего, кроме звука.

Он шёл из стен. Низкий. Вибрирующий. Не музыка. Просто... гул. Он ввинчивался в уши, в череп. Пытался убаюкать. Усыпить. Этот монотонный, электрический рокот, идущий, казалось, из недр утеса, был, вероятно, создан для того, чтобы заглушить собственные мысли и любое иное восприятие.

«Сопротивляйся. Думай о чём-нибудь».

Отец. Его лицо. Усы, пахнущие табаком. Тёплые руки. Он в Лондоне. Далеко. Письмо. Дошло ли письмо? «Золотой жук». Шифр.

«Понял ли он? Или счёл детской истерикой?»

«Профессор Блэквуд заверил меня...»

«Предатель. Отец не знает. Он в Лондоне, а я здесь. Одна». Сколько прошло времени? Час?

День? Гул не прекращался.              

Пять шагов до стены. Пять шагов обратно. Скрипнула дверь. Белый халат. Маска.

Медсестра. Её   лицо   было   закрыто      белой марлевой повязкой, и только глаза, совершенно лишённые выражения, смотрели на Лизи. — Время вашего тоника, мисс Ватсон.

«Не буду».

— Леди Макдугалл была уверена, что вы проявите упрямство.

Двое мужчин. Тени. Руки. Грубые, сильные. Держат. Игла. Укол спирта. Холод. Жгучая боль в плече.

И жидкость. Она потекла по венам. Ледяная. Тяжёлая. Тело стало чужим. Бессильным. Непослушным. Гул в стенах стал громче. Он проник в голову. Ей кажется, что кто-то стирает её изнутри так же, как в классе они стирали буквы мокрой тряпкой с грифельной доски. «Ты — чистый лист...» «Нет. Я — Лизи».

«У тебя нет прошлого...»

«Есть».

Фитцрой-сквер. Запах  чая   с  бергамотом.

Книги. Эдгар По...

«...нет страха. Есть только покой».

Клара. Аннабель. Фиона. Имена. «Нужно держать в голове имена». Их лица всплывают, как под водой — то чётко, то размыто... но она цепляется за каждый силуэт. Упрямый подбородок Клары. Испуганные глаза Аннабель. Дерзкая ухмылка Фионы. «Держись. Держись за них».

«Покой... подчинение... порядок...» Мама.

Её лицо на фотографии. Медальон. Они не нашли его. Он в старом платье. Он ждёт меня. Ярость. Холодная, острая, будто ледяной шип.

Она пронзила туман в голове.

«Ярость — это моё. Они не заберут».

Я — Елизавета Ватсон. Мне четырнадцать. Моего отца зовут Джон. Мою мать звали Мэри.

«Повторяй. Повторяй, как молитву».

              Сколько прошло времени? Дверь. Снова. Леди Макдугалл. Села на стул. Смотрит. Не как на человека. Как на образец под микроскопом. Женщина смотрит так, будто перед ней не человек, а механизм, который она хочет открыть и посмотреть, что внутри.

— Как вы себя чувствуете, мисс Ватсон?

«Молчи».

«Не давай ей ничего».

— Сыворотка «Эхо» — удивительная вещь. Она убирает лишний шум. Открывает... определённые каналы восприятия. Она очищает,

Лизи.  От   всей этой ненужной сентиментальности.

Она наклонилась ближе. Её глаза — серые, пустые.

— Я всё ещё предлагаю вам сотрудничество, Лизи. Ваш потенциал огромен. Гораздо больше, чем у вашей матери. Она испугалась. А вы можете стать первой. Подумайте об этом.

Ушла. Оставила одну. С этим гулом. С этой пустотой. С этим предложением.

Они вернутся. С новыми шприцами. С новыми словами. И с каждым разом бороться будет труднее.

«Я выстою. Я должна».

Где-то на самом краю сознания, сквозь гул, она услышала... что-то. Едва различимый шёпот.

Или это просто звук крови в ушах? Она сосредоточилась, цепляясь за него, как за спасательную нить. Звук. Другой звук. Он шёл не из стен. Он шёл... откуда-то ещё. Ей кажется, что в стене кто-то тихо-тихо царапается — будто мышь в коридоре, или её собственная мысль пытается выбраться наружу.

Глава 29.

Оставленный ключ

Тишина, наступившая после того, как заЛизи закрылась дверь, была не похожа на обычную тишину. Она была тяжёлой, вязкой, она давила на уши и, казалось, высасывала из комнаты весь воздух. Каждая сидела в своей маленькой тьме. Клара, Фиона и Аннабель остались одни. Три свечи, готовые погаснуть от любого сквозняка.

Они не ссорились. Они молчали. Каждая переживала свой собственный, личный ад. Аннабель забралась с ногами на кровать, свернулась в клубок и уставилась в стену. Её мир, и без того хрупкий, рухнул окончательно. Фиона стояла у окна, вглядываясь в бушующую снаружи непогоду, и её кулаки были сжаты так, что вены на предплечьях вздулись узлами. В ней кипела бессильная ярость. А Клара... Клара просто села за стол, идеально прямая, и смотрела на пламя единственной свечи. В её голове, привыкшей к логике и порядку, царил хаос. Лизи была их центром. Их волей. Без неё они были просто тремя напуганными девочками.

Прошёл час. Потом второй. Молчание становилось невыносимым.

— Хватит сидеть, — наконец произнесла Фиона, её голос был хриплым. Она начала мерить шагами комнату. — Нужно действовать. Я предлагаю устроить пожар. Настоящий. В прачечной.

—   Пожар?  Фиона,  ты   с  ума  сошла?  —

Аннабель в ужасе подняла на неё заплаканные глаза. — Они нас поймают и бросят в этот же огонь!

— И как мы её вытащим? — холодно спросила Клара. Она даже не повернулась. — У нас нет ключей от камер. Мы не знаем, в какой она комнате. Твой план — это просто шум и паника, который закончится тем, что нас схватят. Кларе вдруг кажется, что Фиона напоминает ей уличного котёнка, который ещё никогда не выигрывал драку, но всегда бросается первым.

— А ты что предлагаешь, Харрингтон? — огрызнулась Фиона. — Сидеть здесь и ждать, пока нас поодиночке передушат, как котят?

— Я предлагаю думать, — голос Клары был напряжён, как натянутая струна. — Подкуп. Нужно подкупить кого-то из слуг. Эйли с кухни. Или одного из ночных сторожей.

— Подкупить? — презрительно усмехнулась Фиона. — Чем? У нас пара монет и твоя брошка! Думаешь, кто-то из этих тюремщиков рискнёт своей шкурой за твои безделушки?

Они зашли в тупик. Каждый план разбивался либо о страх Аннабель, либо о прагматизм Клары, либо о безрассудство Фионы. Они остались в тишине, раздавленные собственным бессилием.

Именно в этот момент, в разгар их безнадёжности, они услышали тихий, но отчётливый звук в коридоре — не шаги, а будто что-то металлическое скользнуло по каменному полу и ударилось о низ их двери.

Они замерли от ужаса. Фиона на цыпочках подкралась к двери и припала к замочной скважине. В коридоре было пусто. Лишь удаляющийся в темноте звук лёгких, быстрых шагов.

— Там никого, — прошептала она.

Но когда она отошла от двери, они увидели его. Просунутый под дверь, на тёмных каменных плитах, лежал старый, тяжёлый железный ключ.

Он не был похож ни на один из ключей, которые они видели в замке. На его головке была выгравирована одна-единственная, почти стёртая буква — «Б».

Девочки смотрели на ключ, затаив дыхание. Аннабель подумала, что если бы зло хотело заманить их, оно бы выбрало ключ понаряднее — а этот грубый, тяжёлый, будто из другого века. Это не было случайностью. Тот таинственный ночной гость... он оставил это для них.

— Или это ловушка, — прошептала Клара, но в её голосе уже не было прежней безнадёжности.

— Подождите... — вдруг сказала Фиона, глядя не на ключ, а в пустоту, вспоминая. — Шаги. Я слышала шаги, когда он уходил. Лёгкие, быстрые, почти неслышные. Я знаю эту походку. Это мистер Блэквуд.

— Не выдумывай. Ты не могла узнать его по шагам, — скептически произнесла Клара.

— Могла, — с упрямством ответила Фиона. — Я видела, как он ходит по коридорам, когда думает, что его никто не видит. Не как учитель, а... иначе. Как спортсмен или фехтовальщик. Пружинисто. Он так же шёл в тот день на вокзале, когда опрокинул тележку с багажом. Я тогда ещё подумала, что он двигается не как обычный человек. Я уверена. Это был он. И буква „Б“ — это Блэквуд.

Догадка Фионы была не просто озарением, а результатом её уникальной, «мальчишеской» наблюдательности. Она не вслушивалась в слова, она видела движения. Они не знали, что это. Помощь или западня. Но это было неважно. Важно было то, что их бездействие было окончено. У них снова была цель. У них была загадка, которую нужно было решить.

Клара крепко сжала в руке тяжёлый, холодный ключ. Он был не просто надеждой на спасение Лизи. Он был символом того, что даже в самой непроглядной тьме кто-то может зажечь для тебя одну-единственную свечу.

— Этот ключ не от жилых комнат, — сказала Клара, взяв его в руки. Металл был холодным и тяжёлым. — Посмотрите на его форму. Это мастер-ключ для служебных помещений. Он должен открывать кладовые, чердаки, старые переходы. Фиона, ты говорила про заброшенный коридор...

Ночью, когда замок окончательно погрузился в сон, они снова выскользнули из своей комнаты. Фиона вела их. Она привела их к неприметной двери в дальнем конце коридора, за гобеленом, изображавшим охоту на оленя. Ключ подошёл.

За дверью был другой мир. Мир забвения. Узкий, пыльный служебный коридор, заваленный старой мебелью под белыми саванами простыней. Фиона нечаянно задела простыню — и под ней оказался детский стул. Она моргнула, но ничего не сказала: от этого стула веяло такой оставленностью, что даже ей стало не по себе. Пахло нафталином и мышами. Они шли, освещая путь огарком свечи, и их тени, огромные и искажённые, плясали на обшарпанных стенах. Каждый скрип половицы, каждый шорох, казалось, мог их выдать.

Коридор шёл параллельно западному крылу. В одном месте, за массивным дубовым шкафом, который им с трудом удалось отодвинуть, они нашли её. Вентиляционную решётку. Старую, покрытую ржавчиной. От неё тянуло холодом и тем самым сладковатым, медицинским запахом. И доносился едва слышный, монотонный гул.

— Она там, — прошептала Клара. «Лизи, ответь». Эта тишина была хуже всего.

Фиона припала ухом к холодному металлу.

— Лизи! — позвала она еле слышно. — Лизи, ты нас слышишь?

Они звали по очереди, их голоса были тонкими ниточками в этой гнетущей тишине.

В своей камере, в тумане от сыворотки, Лизи услышала их. Но её разум, отравленный препаратом, воспринял их как часть эксперимента. Ей показалось, что это голоса из её прошлого, галлюцинации, которые насылают на неё, чтобы сломить её волю. Она слышала голос Клары, но думала, что это её собственная совесть.

Она слышала всхлип Аннабель и считала это эхом своего страха. Она слышала дерзкий окрик Фионы и принимала его за свой собственный, подавленный гнев. Ей показалось, что стены смеются.

— Уходите... — прошептала она в пустоту своей камеры. — Оставьте меня...

Подруги, полные надежды от того, что они нашли Лизи и, возможно, были услышаны, отступили, чтобы спланировать следующий шаг. А сама Лизи, наоборот, почувствовала себя ещё более одинокой и обманутой, уверенная, что её разум начал ей изменять. Она свернулась на своей жёсткой кровати, и холодная, горькая слеза скатилась по её щеке.

Глава 30.

Просвет во тьме

В пыльном, пахнущем мышами и забвением служебном коридоре три тени сгрудились у ржавой вентиляционной решётки. Фиона, припав ухом к холодному металлу, еле слышно звала подругу, её голос был тонкой, дрожащей ниточкой в этой гнетущей тишине.

— Лизи! Лизи, ты нас слышишь? Это мы!

Они не знали, доносятся ли их голоса до цели. Тишина в ответ была почти такой же страшной, как и монотонный, убаюкивающий гул, доносившийся из-за стены. Клара сжимала кулаки, её рассудительность боролась с

подступающим отчаянием. Аннабель, дрожа, прижималась к её спине, ища защиты даже здесь, в этом заброшенном, богом забытом месте.

В своей серой камере Лизи услышала их. Сквозь туман от сыворотки, сквозь давящий гул, до неё донеслись обрывки звуков. Сначала ей показалось, что это очередная галлюцинация, новый трюк её мучителей, чтобы свести её с ума. «Ты слышишь голоса, мисс Ватсон? Это побочный эффект. Скоро пройдёт». Но голоса были слишком настоящими, в них было отчаяние и надежда. «Это они. Мои подруги. Они не бросили меня».

Лизи вдруг почувствовала, что внутри неё что-то дрогнуло — не тревога, а то неприятное сжатие, как будто сердце на секунду перепутало ритм.

«Это осознание. Вот что они пытались забрать».

Это осознание стало тем самым уколом адреналина, который пронзил вязкую пелену препарата.       

«Я   должна ответить.    Я  должна бороться».

В этот момент дверь её камеры беззвучно открылась. Вошла медсестра с подносом, на котором стояла миска с безвкусной овсянкой. Её всегда пугало в медсестре не выражение лица, а полное отсутствие шага — будто она двигалась не ногами, а по невидимой рельсе.

— Время завтрака, мисс Ватсон.

Она поставила поднос на прикроватный столик. Лизи лежала на спине, её запястья были пристёгнуты кожаными ремнями к раме кровати. Медсестра достала из кармана передника маленький, блестящий скальпель, чтобы вскрыть герметично запакованную баночку с витаминной пастой. Положив его на поднос, она повернулась, чтобы поправить штору.

В этот момент из вентиляции донёсся резкий, скрежещущий звук. Это Фиона, услышав голос медсестры, догадалась со всей силы провести по решётке металлическим прутом.

Медсестра вздрогнула и резко обернулась на звук.

«Секунда. Всего одна секунда». Лизи, собрав всю свою волю, извернулась. Это было не движение, а судорожный изгиб спины, чистый инстинкт выживания. Её пальцы, почти не слушаясь, дотянулись до края подноса и смахнули скальпель. «Я боюсь не боли, а того, что пальцы снова могут меня подвести. Предательство собственного тела — самое обидное».

Инструмент упал беззвучно, соскользнув между матрасом и стеной.

Медсестра, не заметив ничего, хмыкнула и, оставив еду, вышла.

Лизи осталась одна.

Теперь начиналась самая мучительная часть. Превозмогая слабость и липкий туман, наползающий изнутри, она начала медленно, сантиметр за сантиметром, извиваться на кровати, как пойманная змея, чьё тело отказывается ей повиноваться. Тонкая хлопковая ткань ночной рубашки сбилась и намокла от пота на пояснице, подчёркивая каждый изгиб её тела, напряжённого до предела.

«Нащупать. Удержать».

Её пальцы, на которых уже горела стёртая кожа от ремней, наконец коснулись холодного металла. Это был не один хват. Пришлось вывернуть ладонь, чтобы не просто коснуться лезвия, но зацепиться за тупую, рифлёную рукоятку. Это требовало невероятной концентрации: сознание, отравленное сывороткой, боролось с осязанием, которое кричало: "Жгучий холод! Опасно!"

Она зажала его в ладони правой руки, прижав рукоятку к раме кровати. Теперь ей нужно было дотянуться до ремня на левом запястье. Это было почти невозможно анатомически. Чтобы свести скованные ремнями руки вместе, ей пришлось вывернуть торс, приподняв плечо и выгнув спину дугой, пока мышцы не затрещали от боли. Ткань рубашки на груди натянулась так плотно, что тонкий шёлк врезался в кожу, а мокрое от пота тело скользило по жёсткому матрасу, словно обнажённый нерв.

Она начала резать.

Не пилить — рвать сталь по плотному волокну кожи. Медленно, сфокусировав всю свою затуманенную волю на кончике лезвия. «Рвать. Разрезать. Свобода». Лезвие было острым, но кожаный ремень — толстым и прочным. Ремень пах чем-то знакомым — старой кожей отцовской сумки — и от этого ей стало ещё тяжелее: словно она резала не ремень, а кусок прошлого. Скальпель соскальзывал, несколько раз оцарапав ей кожу. Каждая царапина ощущалась как глоток холодного, чистого воздуха, пробивающего туман. Она стиснула зубы, чтобы не закричать.

— Лизи! У тебя получается? — донёсся из решётки отчаянный голос Клары.

«Этот звук стал моим якорем. Они здесь».

— Да... — прохрипела она в ответ. — Почти...

Голоса подруг, их присутствие за стеной, давали ей силы. Она резала, не чувствуя боли, сосредоточившись лишь на одной цели. Наконец, с тихим треском, несколько волокон ремня поддались. Потом ещё. И ещё.

Ремень лопнул.

Её левая рука была свободна. Она тут же перехватила скальпель и несколькими быстрыми, яростными движениями вспорола ремень на правой руке. Свободна.

Она села на кровати, тяжело дыша. Её руки дрожали, запястья горели огнём. Скальпель, ставший продолжением её воли, она крепко сжимала в правой ладони.

— У меня получилось! — прошептала она в сторону решётки.

Однако восторг мгновенно обернулся пустотой. Она была без ремней, но всё ещё в клетке. «Дверь снаружи заперта, окно намертво затянуто решёткой, стены гладкие и холодные.

Иллюзия свободы — не более».

Лизи прижала ладони к вискам, заставляя себя думать. «Если выхода нет — значит, я ищу не там. У каждой ловушки есть щель, у каждого замка — слабина».

Она начала действовать методично. Сначала — слух. Простукивала стены и пол. Звук отдавался тупо, гулко. Но у изголовья кровати, прямо под ней, он изменился: стал тише, глуше, как будто под досками таилась пустота.

Потом — обоняние. Она вдохнула глубже. Там, где другие бы ничего не заметили, она уловила тонкую разницу: влажная прохлада сырой земли пробивалась сквозь щели. В этом воздухе был запах подвала, пыли, плесени.

Совсем другой запах, чем в камере.

Она опустилась ниже, ладонью коснулась пола. Осязание подсказало ещё больше. Между досками чувствовалась крошечная щель, откуда пробивался этот ледяной сквознячок. Пальцы заметили то, что глаз ещё не видел.

Зрение стало последним доказательством. Сдвинув кровать, Лизи всмотрелась в пол. Пыль лежала неровно, будто её когда-то сдвигали. Несколько половиц были из другого дерева — чуть светлее, с другим рисунком волокон. А на одной из них — тончайшая царапина, словно кто-то когда-то пытался поддеть её ножом или монтировкой.

На секунду ей показалось, что она сама придумала этот люк — что это просто желание тела найти выход. Но слишком много вещей совпали, и внутренний голос тихо сказал: «Это действительно здесь».

И эта цепочка могла привести только к одному выводу.

— Это не пол, — прошептала она, сама себе. — Это крышка. Люк.

Она больше не думала о боли или слабости. Её мозг, снова чистый и острый, работал как секундомер. Она поднесла скальпель к тончайшей царапине на дереве. Используя его как рычаг, она с огромным трудом поддела край половицы. Поначалу металл скользил по старому, твёрдому дубу. Лизи издала глухой, сдавленный стон от напряжения, навалившись всем весом. Ей пришлось использовать скальпель не как ювелирный инструмент, а как грубую монтировку. Дерево, наконец, поддалось со скрипом, который показался Лизи оглушительным. Она схватила пальцами за край поднявшейся доски и потянула.

Половица подалась, открыв чёрный, пахнущий пылью и сыростью лаз. Оттуда, из глубины, тянуло ледяным, могильным холодом. Это был неаккуратный, грубо вырезанный провал.

— Я нашла выход! — прошептала она в решётку. — Под кроватью!

Она услышала радостный, сдавленный вскрик Фионы с той стороны. Они были так близко.

В этот самый момент, сквозь монотонный гул в стенах, в коридоре послышались тяжёлые, размеренные шаги. Охрана. Шли за ней. На следующую «процедуру».

— Они идут! — раздался испуганный, срывающийся голос Аннабель из решётки.

Голос Аннабель был последним сигналом тревоги. У Лизи больше не было времени. Она посмотрела в тёмный провал под полом. Он был узок. Она могла протиснуться, но не просто так. Её ночная рубашка, и без того мокрая, прилипла к телу. Она сбросила её с плеч, оставаясь в нижнем белье, чтобы придать телу хоть немного дополнительной гибкости и избежать зацепок, которые могли её задержать.

Она нырнула.

Сначала голова, потом плечо. Скальпель, крепко зажатый в правой руке, был прижат к груди, чтобы не пораниться и не потерять. Люк был слишком узок. Она ободрала кожу на локтях и на боку, протискиваясь сквозь острые края дерева. Грубые щепки рвали тонкую ткань её белья, но она не чувствовала боли, только жгучий адреналин, подталкивающий её вперёд.

Она услышала, как шаги остановились прямо перед её дверью.

«Сейчас! Сейчас!»

Последний рывок. Она провалилась в темноту, почувствовав под ногами мокрую, сырую землю. Она упала в узкий, пыльный лаз, полный мышиных нор и холода.

Ключ в замке её камеры начал поворачиваться, издавая громкий, скрежещущий звук.

Собрав последние силы, она оттолкнулась от стены и толкнула половицу вверх, задвигая её на место. Половица встала неровно, но закрыла провал. В наступившей темноте она услышала глухой стук шагов, теперь уже в её камере, прямо над ней.

Она лежала в неизвестности, тяжело дыша, чувствуя в руке холодный скальпель, и впервые за долгие дни она летела навстречу своим друзьям.

Глава 31.

Лабиринт без дверей

Тьма под полом была абсолютной, пахла сырой землёй, вековой пылью и чем-то ещё, неуловимо гнилостным — запахом застарелого, забытого страха. Лизи соскользнула вниз, ободрав колени о грубые доски, и в самый последний момент успела задвинуть над головой половицу-люк. Секундой позже она услышала, как над ней, в её бывшей камере, с грохотом открылась дверь и ворвались охранники. Их тяжёлые сапоги загрохотали по полу, заглушая стук её собственного сердца.

Она замерла, не дыша, скорчившись в узком, низком пространстве между перекрытиями, где гуляли ледяные сквозняки. Сверху доносились приглушённые, гневные голоса, ругань, звук опрокинутого стола. Они не нашли её. Пока.

— Лизи! Сюда! — едва слышный, дрожащий шёпот донёсся слева.

Она поползла на звук, на крошечный, колеблющийся свет огарка свечи, который держала Клара. И через мгновение она оказалась в пыльном служебном коридоре, в отчаянных, судорожных объятиях своих подруг.

Это воссоединение было тихим, почти беззвучным, но в нём было больше жизни, чем в любом крике. Прежде, чем кто-либо смог говорить, свет свечи упал на Лизи.

Она была неузнаваема. Не просто измождена — она выглядела как изломанная тень. Тонкое бельё, оставшееся на ней, было изодрано, мокро от пота и порвано в нескольких местах от острых краёв люка. На её коже — там, где должна была быть ночная рубашка — виднелись грязные разводы от пыли и красно-синие ссадины. Самое страшное: на запястьях, там, где были ремни, кожа была содрана до кровавых полос, а на локтях виднелись свежие, рваные раны от грубых досок. Волосы, спутанные и тусклые, прилипли к лицу, измазанному грязью.

Лизи впервые за многие дни почувствовала живое тепло кожи — не от ламп, не от свечей, а человеческое. От этого у неё перехватило дыхание сильнее, чем от падения в люк. Аннабель просто плакала, вцепившись в руку Лизи, с ужасом ощупывая её холодную, покрытую синяками кожу, словно боясь, что та снова растворится в темноте. Фиона, с её мальчишеской прямотой, крепко, почти до боли, стиснула её в объятиях, уткнувшись лицом в её плечо. Она почувствовала, что тело Лизи дрожит не только от холода, но и от истощения. А Клара... Клара просто смотрела на нее, и в ее глазах, обычно таких холодных и непроницаемых, стояли слезы. Она неловко, но крепко обняла Лизи, и этот жест, лишённый всякой аристократической выдержки, сказал больше, чем любые слова.

— Ты жива, — прошептала она, и её голос сорвался. — Мы думали... мы думали, что опоздали.

— Вы спасли меня, — ответила Лизи, чувствуя, как по её щекам тоже текут горячие, солёные слёзы облегчения и благодарности. — Ваши голоса... они не дали мне сдаться. Я слышала вас.

Но их эмоциональный порыв был жестоко прерван. Сверху, из камеры Лизи, донёсся яростный, торжествующий крик, а затем — оглушительный удар лома. Охранники, поняв, что их провели, начали выламывать люк.

— Они нашли его! — в ужасе прошептала

Аннабель, отшатываясь от потолка.

— Бежим! — скомандовала Фиона, хватая свечу.

И они побежали. Они неслись по этому заброшенному лабиринту служебных коридоров, ведомые лишь инстинктом и тусклым, пляшущим светом. Ключ, оставленный

Блэквудом, открывал одни двери, но другие были заперты на засовы изнутри. Они плутали, сворачивая то в одну, то в другую сторону, и паника ледяными тисками сжимала их сердца.

Каждый  скрип  под  ногами  казался предательством.

Внезапно по всему замку раздался оглушительный, надрывный вой. Это была не колокольня. Это была старая паровая сирена, которую, должно быть, использовали для оповещения о пожарах или нападениях. Звук сирены был не просто громким — он давил так, как давят неожиданные воспоминания: внезапно, без спроса, по самому больному месту. Побег Лизи был обнаружен. Весь замок поднят на ноги.

Они услышали топот сапог и яростный лай собак в главном коридоре, который шёл параллельно их убежищу. У них больше не было времени.

— Сюда! — крикнула Фиона, указывая на низкую, неприметную дверь, которую они до этого не заметили.

Она была не заперта. Они нырнули внутрь, задвинув за собой тяжёлый, ржавый засов, и оказались в полной темноте и тишине.

Когда их глаза привыкли к полумраку, проникающему сквозь щели, они поняли, что попали в место, которое было ещё страшнее, чем камера Лизи. Это была не просто комната. Это был застывший во времени кошмар. Стены были из голого, влажного камня, покрытые пятнами тёмной плесени, похожими на засохшую кровь. В центре стояла одинокая, узкая кровать, прикреплённая к полу массивными болтами. В углу — грубо сколоченный стол и стул, тоже привинченные к полу. Клара вдруг поняла, что вещи могут быть страшнее слов — особенно если они лежат так аккуратно. Но самым пугающим были детали, которые мозг отказывался принимать. На стене висело несколько комплектов девичьей школьной формы, идеально выглаженных и накрахмаленных, словно муляжи в витрине. А на полу, у основания кровати, лежали старые, ржавые кандалы, прикреплённые к вбитым в камень кольцам. На столе, рядом с засохшей чернильницей, поблескивали странные медицинские инструменты, похожие на те, что Лизи видела в подземелье, но более старые, покрытые толстым слоем пыли.

— Что... что это за место? — прошептала

Аннабель, её голос был тонким, как паутинка.

Никто не ответил. Они стояли, оцепенев. Это была не тюрьма. Это была сцена. Декорация для какого-то чудовищного спектакля.

— Посмотрите, — голос Клары был напряжённым, лишённым воздуха. — Форма... она разная. Для разных возрастов. И стул... он слишком маленький для взрослого.

Именно тогда они поняли. Это была комнататренажёр. Место, где стёртых, опустошённых девочек учили заново быть... девочками. Учили сидеть, ходить, носить форму, превращая их в идеальных, послушных кукол перед отправкой в новый, ничего не подозревающий мир. Кандалы были для тех, кто сопротивлялся «обучению».

Лизи подошла к столу. На нём, под слоем пыли, лежал раскрытый журнал. Это был не тот дневник Роуз, и не тот, что Лизи видела в подземелье. Это была новая, потрёпанная тетрадь, исписанная неровным, угловатым почерком.

— Это... — прошептала она. — Это, должно быть, дневник той девочки, которую держали здесь. В этой самой комнате.

Она начала читать вслух, и её дрожащий голос был единственным звуком в этой мёртвой комнате.

«День седьмой. Или восьмой. Я не знаю. Они снова принесли чай. Он пахнет горьким миндалём и забытыми садами. После него мысли становятся медленными, как рыбы в мутной воде. Я пытаюсь вспомнить лицо мамы, но оно расплывается. Сегодня они принесли платье. Такое же серое, как стены. Велели сидеть прямо.

Я не   хотела.   Тогда   пришли   цепи.   Они

холодные.»

«День двенадцатый. Сегодня меня учили улыбаться. В зеркале. Я видела чужое лицо. Губы двигались, но глаза оставались пустыми. Медсестра сказала, что я делаю успехи. Какие успехи? Они забирают что-то... что-то важное. Мои воспоминания. Мои сны. Я забываю запах

дома после дождя...»

«День... не помню какой. Сегодня приходила Леди. Она сказала, что скоро я буду готова. Готова к новой жизни. Она сказала, что я стану особенной. Но я не хочу быть особенной. Я хочу помнить, как меня зовут. Кажется... меня звали Эмили. Или Элис? Я не уверена. Я просто хочу домой.»

Последняя запись обрывалась на полуслове. Лизи не волновал смысл слов — её ранили паузы между ними. В них было больше боли, чем в фразах.

— Здесь, в этих стенах, происходило то, о чём писала Роуз, — сказала Клара, и её голос был глухим от ужаса. — Это не просто место пыток. Это место, где их пересобирали заново. Где их ломали, а потом склеивали из обломков то, что было нужно им.

Они сидели в тишине, раздавленные своим открытием. Погоня за стенами, казалось, затихла, но они были в ловушке, в самом сердце тьмы, в комнате, где умирали души.

— И что нам теперь делать? — тихо, почти беззвучно спросила Аннабель, и её вопрос повис в воздухе, полный безнадёжного, окончательного отчаяния.

Глава 32. Суд совести

Ветер выл в пустых глазницах окон старой часовни, свободно гуляя под полуразрушенными сводами. С территории пансиона доносился тревожный звон колокола, но здесь, на утёсе, его почти заглушал яростный рокот волн, что бились о скалы внизу. Они сидели на холодном каменном полу, сгрудившись в тени. Четыре маленькие тени, пойманные в ловушку.

Лизи чувствовала, как её тело горит от холода и истощения. Её ободранное тело — в рваных остатках нижнего белья — было свидетельством всего, что с ней произошло.

— Ты вся дрожишь, Лизи, — прошептала Клара, её голос был непривычно мягок. Она быстро огляделась. — Нужно что-то... чем-то прикрыть её. Если нас найдут в таком виде...

Фиона тут же сняла свой верхний шерстяной жакет.

— Возьми. Он широкий, — она протянула жакет Лизи. — Аннабель, у тебя в рюкзаке остался кусок ткани?

Аннабель, всё ещё дрожа, полезла в холщовый мешок и вытащила старую, чистую (насколько это было возможно в Глен Элби) простыню, которую они брали для перевязок.

Лизи медленно кивнула. Свободная от оков, но полуобнажённая, она чувствовала себя невероятно уязвимой. Подруги отвернулись, давая ей минуту уединения.

Лизи быстро натянула жакет Фионы. Его тёмная шерсть оказалась жёсткой и колючей на её ободранной, чувствительной коже, но давала тепло и, главное, прикрытие. Она перехватила его на груди. Клара подошла к ней, держа в руках смятую простыню.

— Твои раны, — сказала Клара, присев на корточки. — Мы не можем их оставить так.

В свете свечи кровавые, опухшие полосы от ремней на тонких, хрупких запястьях Лизи выглядели чудовищно. По её бокам, там, где она протискивалась через люк, тянулись длинные, красные царапины, а на плече уже расцветал крупный, жёлто-лиловый синяк. Клара осторожно, с присущей ей точностью, разорвала простыню на бинты и начала обматывать раны.

— Не двигайся. Нужно замедлить кровотечение, — Клара работала быстро, её пальцы были холодными и умелыми.

Лизи смотрела, как Клара, обычно скупая на эмоции, касается её избитой кожи, проявляя заботу, которая была неожиданным бальзамом. Это было не просто перевязывание ран, это было восстановление связи, признание её борьбы.

— Спасибо, — тихо выдохнула Лизи.

— Всё кончено... — шёпот Аннабель был едва слышен. Сползая по стене, она обхватила колени и начала раскачиваться, как в лихорадке. — Они обыщут каждый камень. Они найдут нас. И тогда...

— Замолчи! — Фиона вскочила на ноги, её лицо горело злыми пятнами. Она с силой пнула обломок скамьи, и звук удара гулко разнёсся по часовне. — Хватит ныть! Лучше броситься с этого утёса, чем позволить им снова нас схватить!

— Чтобы сгореть вместе с ним? — голос Клары был спокоен, но эта ледяная тишина пугала больше крика. Она даже не повернулась от окна. — Бежать некуда. Сражаться нечем. Мы в ловушке. Это конец.

Лизи молчала. Страх Аннабель, гнев Фионы, холодное отчаяние Клары — всё это было правдой. Тупик. Она крепче сжала вырванную из архива страницу. «Морстан, Мэри... высокий потенциал для развития „Эха“». Её мать. Она тоже была здесь, в этой клетке. И она оставила следы. Красные чернила в журналах — это были не пометки. Это были крики.

Вдруг, сквозь панику и безнадёжность, проступила ледяная, пугающая своей простотой мысль. Лизи почувствовала, как внутри неё две половинки спорят — одна просит спрятаться, другая требует идти вперёд. И почему-то вторая оказалась громче.

— Нет, — сказала она тихо. Три пары глаз, полных отчаяния, устремились на неё. — Это не конец.

Она медленно встала и подошла к проёму окна, глядя на тёмный силуэт Глен Элби. Жакет Фионы был ей велик, подчёркивая её хрупкость, но в её движениях не было хрупкости.

— Они ищут нас. Четверых. Они ожидают, что мы будем прятаться. Что мы будем бояться. — Она обернулась. В её глазах больше не было боязни. Была стальная, почти нечеловеческая решимость. — Но на самом деле им нужна только одна. Я. «Идеальный кандидат».

Девочки замерли.

— Ты с ума сошла? — выдохнула Фиона.

— Это единственный способ, — спокойно продолжала Лизи. — Пока они будут заняты мной, у вас появится шанс. Шанс по-настоящему спрятаться. Или найти способ выбраться. Пока их внимание будет приковано ко мне — они ослабят поиски. Она странно ясно ощутила, что просто не сможет жить, если будет прятаться, пока другие гибнут из-за неё. Иногда выбор появляется не потому, что хочется быть смелой, а потому что иначе будет стыдно жить.

— Оставить тебя им?! — в голосе Клары впервые прозвучало неподдельное возмущение.

— Я не собираюсь быть жертвой, — взгляд Лизи стал жёстким. — Я иду туда не сдаваться. Я иду сражаться — изнутри. Я знаю, чего они хотят. Я видела их лабораторию. Я читала записи моей матери. Я — тот самый «ключ», который они ищут. И я стану тем ключом, который сломается в их замке.

Это был самый отчаянный, самый безумный план. Шаг в пасть к волку.

— Я вернусь, — сказала она, и это прозвучало не как просьба, а как приказ. — Я вернусь к главным воротам и позволю им себя найти. А вы... вы должны выжить. И вынести отсюда правду. Всё, что мы нашли. Дневник Роуз, страницу из архива, журнал из подвала. Вы — моя надежда.

Она посмотрела на каждую из них. На рыдающую Аннабель, на яростную Фиону, на потрясённую Клару.

— Обещайте мне, — прошептала она. — Обещайте.

В этот момент, на краю утёса, в разрушенной часовне, закончился суд совести. И начался суд действия. Лизи Ватсон, четырнадцатилетняя девочка, перестала быть беглянкой. Она выбрала свой путь. Она становилась оружием.

          В этот самый момент, в сотнях миль от шотландского побережья, Доктор Ватсон находился в Эдинбурге. Он вышел из отеля рано, не дождавшись утра. Он не спал с тех пор, как сошёл с ночного экспресса, и с каждой минутой, проведённой в ожидании официального «сигнала» от Камминга, его уверенность таяла. Он знал, что Лизи находится на грани. Он не мог сидеть сложа руки. Он не злился на систему — он злился на собственную надежду, что ктото сделает его работу за него. Сквозь туман усталости и отчаяния прорвалась единственная мысль: если система не спасает его дочь, он спасет ее сам.

Он не пошёл на вокзал. Вместо этого он отправился в заброшенный док на окраине города. Он полагался только на свои навыки и на то, что «неофициальный интерес» Сэра Мэнсфилда Камминга — это не просто пустые слова.

Склад был холодным, пахнущим солёной водой и углём. Свет горел лишь над одним столом, за которым, к удивлению Ватсона, сидел сам Сэр Мэнсфилд Камминг. Пронзительные глаза главы Инспектората не выражали ни одобрения, ни осуждения. Рядом стоял инспектор в форме.

— Вы не ждали моего сигнала, доктор, — в голосе Камминга не было упрёка, лишь констатация. — Это предсказуемо. И это упрощает дело.

— Вы меня выследили, — Ватсон с силой поставил саквояж на пол.

— Я знал, что вы не станете ждать, Джон. И это хорошо. Мои люди проверили ваши... косвенные доказательства. Официального расследования нет. Но есть кое-что, что имеет отношение к нашей работе.

Камминг подошёл к сейфу и вынул сложенную бумагу.

— Вы искали доказательства, чтобы спасти свою дочь. Я искал, чтобы спасти лицо Короны. Вот они.

Он протянул Ватсону нечто, что выглядело как старая, пожелтевшая карта местности вокруг Глен Элби. В углу была сделана пометка красными чернилами: «М. В. — 2».

— Это карта? — Ватсон с недоверием посмотрел на документ. На секунду ему показалось, что он снова разговаривает с Мэри — так явно он почувствовал её руку в каждой пометке, в каждом углу пожелтевшей бумаги.

— Это больше, чем карта. Это то, что искала ваша жена. Она оставила её в наших старых архивах. На ней отмечены подземные коммуникации и заброшенные шахты. По нашим данным, именно через них идёт снабжение и вывоз... материала.

Доктор Ватсон кивнул. Он взял карту.

— Благодарю вас, сэр. Вы спасли нам жизнь.

Он медленно развернул карту, и в этот момент на его взгляд попала печать, поставленная поверх координат. Герб. Его собственный, но перечёркнутый красной чертой.

— Что это значит? — Ватсон почувствовал, как его сердце сжимается.

— Это значит, доктор, — Камминг положил руку ему на плечо. — Что у вас нет времени объяснять. Профессор Блэквуд использует вашу же эмблему, чтобы показать, что он на шаг впереди. И он знает, что вы придёте. Мы дадим вам инспектора и двух констеблей. Они едут с вами, но как ваша личная охрана. Действуйте быстро. Официальный ордер будет готов только через несколько часов.

Глава 33.

Время говорить

Утро в Глен Элби началось с оглушительного, надрывного воя. Старая паровая сирена, молчавшая десятилетиями, ревела, как раненое чудовище, и её звук, отражаясь от каменных стен, сгонял испуганных, заспанных девочек в большой зал для собраний.

На возвышении, словно две статуи, стояли Леди Макдугалл и смотрительница Мисс Грин. Их лица были непроницаемы, но в ледяных глазах Леди Макдугалл горел холодный огонь.

— Тишина! — её голос ударил, как хлыст.

Когда в зал ввели Лизи, по рядам пронёсся испуганный шёпот. Она шла медленно, в чужом, слишком большом шерстяном жакете, с забинтованными запястьями. Внешне она была воплощением стойкости: спина прямая, подбородок поднят. Но внутри, под толстой шерстью, каждая мышца кричала от напряжения, а ноги едва слушались.

— Вчера ночью, — начала Леди Макдугалл, — четыре воспитанницы, поддавшись дурному влиянию, совершили побег. Трое из них — Клара Харрингтон, Фиона Маклауд и Аннабель Ли — всё ещё в бегах. Но зачинщица этого безумия, к счастью, поймана.

Она указала на Лизи.

— Эта девочка, Елизавета Ватсон, страдает от тяжёлого нервного расстройства. Её богатое, нездоровое воображение порождает опасные фантазии. Она лжёт. Она больна. И поэтому она будет немедленно изолирована...

Лизи удивило, что эти слова почти не ранят. Как будто она выросла из них — точно так, как вырастают из старой обуви. Она готовилась к худшему. Страх, спрятанный глубоко в груди, был холодным и острым, но она использовала его как лезвие, чтобы оставаться в фокусе.

Леди Макдугалл не успела договорить.

В противоположном конце зала со скрипом отворилась боковая дверь, и в проёме появились три фигуры.

Клара, Фиона и Аннабель.

Они не прятались. Они шли через весь зал, сквозь ряды ошеломлённых учениц, прямо к возвышению. Клара шла первой, её аристократическая осанка превратилась в стальную непреклонность. За ней, сжав кулаки, шагала Фиона — волчонок, готовый защищать свою стаю. Последней, спотыкаясь и плача, но не останавливаясь, шла Аннабель. Её оторопь была видна всем, и от этого её шаг казался ещё более смелым.

Они подошли и встали рядом с Лизи. Четыре девочки против целой системы. Лизи вдруг поняла, что самое трудное — это не идти к врагу, а стоять рядом с друзьями, которые рискуют ради тебя. Их взгляды, устремлённые на возвышение, были высокомерными, несломленными, словно они стояли не перед Леди Макдугалл, а перед прислужниками, которых следовало наказать.

— Вы ошиблись, Леди Макдугалл, — голос Лизи прозвучал удивительно твёрдо. Голос у неё дрожал — не от волнения, а от того, что долгое молчание наконец нашло выход. — Мы не беглянки. И я не лгу. Мы знаем, что происходит в этом пансионе. Мы были в вашем подземелье. Мы видели вашу лабораторию!

  Гул   пронёсся по   залу.   Реакция Леди Макдугалл была поразительна. Её лицо, до этого каменное, дернулось, как от удара током. Она не испугалась, она была в ярости от того, что её авторитет подорван  не   бегством, а возвращением.

— Это сговор! — прошипела Мисс Грин. —Бунт душевнобольных! Увести их всех!

Но было уже поздно. Её слова утонули в общем шуме. Система дала трещину.

И в этот самый момент массивные главные двери зала распахнулись с оглушительным грохотом, который эхом прокатился под сводами, заставив всех замолчать.

На пороге, в проёме света, вырисовывался силуэт мужчины. Лизи замерла. Весь воздух, казалось, вышел из её лёгких. Напряжение последних дней, недель, месяцев — внезапно оборвалось, словно кто-то перерезал стальной трос, державший её на весу.

— Папа, — выдохнула она так тихо, что никто, кроме неё самой, этого не услышал. Она думала, что увидит в нём усталость — но увидела ярость. И поняла, что эта ярость — не против неё, а ради неё.

Доктор Джон Ватсон шагнул в зал. Его лицо было бледным и осунувшимся, но это было лицо воина, пришедшего на поле боя. Он не смотрел на толпу. Его взгляд, полный расплавленной, целеустремленной ярости, был прикован к двум женщинам на возвышении — Леди Макдугалл и Мисс Грин. Это был взгляд человека, который увидел зло воочию и пришёл его уничтожить.

Леди Макдугалл, впервые за всю сцену, выглядела по-настоящему напуганной. Её глаза расширились, когда она увидела не просто отца, а инспектора в форме рядом с ним. Её высокомерие моментально сменилось животным ужасом от осознания краха.

Рядом с Ватсоном шагал высокий инспектор в строгой форме и несколько полицейских.

— Именем Короны! — властно произнёс инспектор. — У нас есть ордер на обыск всех помещений пансиона Глен Элби.

Доктор Ватсон не остановился. Он прошёл через весь зал, и толпа испуганных девочек и растерянных преподавателей расступалась перед ним, как вода перед ледоколом. Он подошёл к своей дочери, и на одно лишь мгновение его лицо изменилось. Ярость ушла, сменившись бесконечной, сокрушительной любовью и гордостью. Он положил тяжёлую руку ей на плечо и, не говоря ни слова, заслонил её собой, встав между ней и её мучительницами. Он был щитом. Он был отцом.

В этот момент, прикосновение его руки, вес его присутствия, разрушил всю защитную оболочку, которую Лизи строила вокруг себя. Она не могла больше стоять. Мышцы, скованные недели ужаса, подвели. Она инстинктивно прижалась к его боку, уткнувшись лицом в его пальто.

По её щекам хлынули горячие, неудержимые слёзы. Это были не слёзы страха, а слёзы полного, окончательного расслабления. Она позволила себе дрожать. Дрожь пробежала по её измождённому телу, от забинтованных запястий до коленей. Она была дома. Защищена. Не нужно больше бороться, не нужно держать спину прямо. Она снова была просто дочерью.

Лизи подняла голову и встретилась взглядом с подругами. Клара, забыв о своей аристократической выдержке, улыбалась — впервые по-настоящему, открыто и гордо. В глазах Фионы горел победный огонь. А

Аннабель... Аннабель всё ещё плакала, но теперь это были слёзы не тревоги, а освобождения.

В зале воцарилась оглушительная, наэлектризованная тишина. А потом, сначала послышался едва слышный, робкий шелест, словно взмах десятков перьев — ученицы, ряд за рядом, начали вставать со своих мест. Их страх сменился чем-то другим — надеждой. Это был не бунт, а тихий, решительный приговор, вынесенный системе.

Инспектор быстро поднялся на возвышение, где стояли ошеломлённые Леди Макдугалл и

Мисс Грин. Начался хаос ареста.

Мисс Грин вывели первой. Она держалась с пугающим достоинством, и в её взгляде, когда он скользнул по Лизи, читалось не раскаяние, а обещание мести. Леди Макдугалл, казалось, смирилась со своей судьбой с той же неестественной холодностью, с какой руководила пансионом. Её увели двое мужчин в штатском, чтобы доставить на отдельный допрос.

В коридоре развернулась ещё одна, тихая драма. Судьба Элистера Блэквуда оказалась самой неожиданной. Двое строгих мужчин в штатском, прибывших вместе с инспектором, тихо сопроводили его к выходу. Позже инспектор, заметив вопросительный взгляд Ватсона, коротко пояснил:

— Профессор Элистер Блэквуд-младший, — с нажимом на «младший» сказал инспектор, — давно оказывал содействие другому ведомству. Он вёл собственное расследование против синдиката, которым, как мы теперь понимаем, руководил      его   собственный  отец.   Непростая семейка.

Инспектор позволил себе едва заметную усмешку.

— Кажется, его блестящий план по внедрению под прикрытием опередила группа отчаянных девчонок. Иногда прямое действие оказывается эффективнее любой шпионской игры.

Лизи чувствовала к нему странное двойственное чувство — смесь недоверия и благодарности. Так чувствуют к человеку, который спасает, но остаётся в тени. Так таинственный учитель химии, помогавший им из тени, оказался тайным агентом, чью миссию невольно завершили те, кого он, возможно, пытался защитить.

Глава 34.

Стенограмма, которой не должно

существовать

Помещение в комнате для допросов было тесным, низким,      с      потолком,   будто давящим сверху. Здесь когда-то хранили архивы, но теперь стоял только один длинный стол, несколько        стульев,      лампа  под  жестяным отражателем    и      машинка    «Ремингтон», за которой сидела девушка-машинистка с тонкой шеей и нервными пальцами.

На дальней стене слишком громко тикали часы. Их стук был единственным звуком, напоминающим, что время вообще продолжает идти.

Сэр Мэнсфилд Камминг стоял у окна, чуть отодвинув жалюзи. Его помощник, капитан Ридделл, расположился справа от стола — неподвижный, собранный, почти механический. Доктор Ватсон сидел ближе всех к центру. Он не скрывал напряжения: пальцы сжимали подлокотники, а его взгляд, полный расплавленной боли, был прикован к двери.

Дверь открылась.

Вошла Леди Вирджиния Макдугалл.

Не испуганная, не высокомерная. Просто спокойная — слишком спокойная. Она села прямо, аккуратно сложив руки на коленях.

Слишком безупречная.

— Мы начнём, — сказал Камминг.

— Конечно, — ответила Макдугалл. Голос её был ровным, почти домашним. — Я ведь не собираюсь тратить ваше время. Его в мире и так мало.

Клавиши машинки издали сухой, нервный щёлчок.

— Леди Макдугалл, — начал Ридделл, — нам необходимо понять цель ваших... процедур.

Она слегка приподняла уголки губ, но улыбкой это назвать было нельзя.

— Процедур... Да. Вы выбрали мягкое слово. Обычно люди говорят «издевательства». Или «опыты». Но раз вы предпочитаете вежливость, пусть будут процедуры.

Пауза повисла в воздухе, заставив всех затаить дыхание.

— Цель была простая. Элементарная, — продолжала она. — Я хотела изменить судьбу. Не всего мира — нет. Только тех, кому судьба заранее ничего не оставила.

Она перевела взгляд на Ватсона.

— Вы ведь понимаете, доктор, что такое безнадёжность?

Он вздрогнул, будто от удара. Ватсон не мог оторвать от неё взгляда. В нём не было ненависти, была только острая, почти аналитическая боль: он видел перед собой не сумасшедшую, а логика, чья система дала чудовищный сбой.

— То, что вы сделали, — произнёс он, — не имеет ничего общего с помощью.

— Ах, доктор... — она чуть покачала головой. — Вот тут вы ошибаетесь. И, возможно, самое страшное в моей истории — это то, что я никогда не считала себя злой. Наоборот. Я была уверена, что помогаю.

Она медленно сцепила пальцы.

— Я видела девочек, которые не знали своего имени. Девочек, которым никто не дал ни любви, ни школы, ни надежды. Мир ранил их ещё до того, как они научились говорить. Они рождались уже битые. Уже сломанные.

Она подняла глаза.

— Скажите честно: кто был для них страшнее — я? Или тот мир, который их выкинул?

Воздух в комнате сжался.

— Я знаю, что вы скажете, капитан. Что я «ломала их». Да, ломала. Но вы забываете, что если человек уже пришёл сломанным — иногда единственный способ помочь ему выжить — собрать заново. И я пыталась. Пусть криво.

Пусть грубо.

На секунду её голос стал тише, почти шепчущим:

— Я хотела научить их быть теми, кем они могли бы стать, если бы мир дал им шанс. Мир — не дал. Я попыталась его за него.

Камминг скрестил руки.

— Вы оправдываете себя благими намерениями.

— Нет, — ответила она неожиданно жестко. — Я не оправдываю. Я объясняю. А это — разное. Оправдываются те, кто хочет быть прощённым. А я уже давно согласилась, что моё место в тени. Я не прошу снисхождения. Я прошу только понимания.

Она взглянула на свои руки — тонкие, бледные, но крепкие.

— Я не спала ночами, когда первая девочка сломалась окончательно. Я тогда поняла, что перешла черту. И знаете... — она подняла глаза — ...я всё равно продолжила. Потому что остановиться — значило признать, что я убила её бессмысленно. А продолжить — значило хотя бы попытаться найти оправдание её боли.

Ватсон отвернулся.

Но Макдугалл говорила не для них. Она говорила уже откуда-то изнутри себя.

— Когда человек идёт по плохой дороге... иногда он понимает это. Но к тому моменту повернуть уже невозможно. Слишком далеко зашёл. Слишком многое построил на этих шагах. И тогда ему остаётся только идти дальше, чтобы хоть конечная    цель оправдала  начальные ошибки.

Она слабо улыбнулась, с горечью:

— Я шла дальше. Потому что иначе все слёзы... все смерти... были бы пустыми. А я не могла вынести, что они — напрасны.

Камминг тихо сказал:

— Вы чудовище, Леди Макдугалл.

Она кивнула.

— Возможно. Но вы знаете, что самое страшное, сэр? Чудовищем я стала не тогда, когда начала опыты. А когда впервые решила, что знаю лучше других, каким должен быть человек.

Она посмотрела на каждого из них.

— И если вы хотите, чтобы я сказала, что ошибалась... Я скажу. Я ошибалась. Но если вы хотите услышать, что у меня не было сердца... То это будет ложью.

— Ложью? — резко спросил Ватсон.

Она наклонилась вперёд.

— Да. Вы думаете, я не любила этих девочек? Что я не смотрела на них ночами и не думала, что она могла бы быть моей дочерью? Что любая из них могла вырасти врачом, учёной, мыслительницей — если бы не родилась там, где родилась?

Она выдохнула, и плечи слегка дрогнули.

— Но любовь сама по себе никого не спасает, доктор. Нужна система. Условия. Структура. И... жертвы.

Она подняла глаза вновь — ясные, сухие, почти спокойные.

— Я принесла ошибки в жертву цели. А цель... Цель была благороднее меня самой.

Гораздо.

Наступила долгая пауза. Напряжение в комнате было столь плотным, что даже стук клавиш замер.

Камминг сказал медленно:

— Никакая благородная цель не оправдывает мучений детей.

Макдугалл кивнула неожиданно мягко:

— Да, сэр. В этом вы правы. Но ответьте мне: а разве мир, который вы защищаете, лучше? Разве в нём нет детей, чьи судьбы вы сжигаете — ради политики, ради интересов государства, ради “большой игры”? Не вы лично — вы люди в погонах. Слишком многие из вас считают, что ради «стабильности» можно позволить маленьким людям страдать в тени.

Она посмотрела на него почти ласково.

— Мы с вами одинаковы. Только вы называете это долгом. А я — заблуждением. И лишь история решит, кто был честнее.

Камминг молчал. Ватсон — тоже. Слова Макдугалл пронзили его. Он увидел в её глазах отражение собственного стыда за мир, который он, как джентльмен и учёный, должен был защищать, но в итоге позволил ему существовать, пока его дочь не попала в беду.

Макдугалл поднялась.

— Пишите в протокол: «Признаю вину. Не прошу пощады. Прошу только, чтобы однажды кто-то сделал то, что пыталась сделать я — но честнее, чище, умнее».

Она посмотрела прямо на Ватсона:

— Может быть, это будет ваша дочь.

Его пронзило так, будто её слова вошли напрямую под кожу.

Тишина стояла тяжёлая, как свинец.

Камминг закрыл папку, постоял несколько секунд, потом сказал:

— Запишите в архив. С пометкой «Не вскрывать до 1975 года».

Ридделл удивился:

— Почему так поздно, сэр?

Камминг медленно выдохнул.

— Потому что сейчас никто не готов услышать, что чудовища иногда делают правильные выводы. Даже если идут к ним через ад.

Сэр Камминг закрыл папку, в которую капитан Ридделл аккуратно вложил черновики допроса. Ридделл кивком головы отослал машинистку, которая поспешно покинула комнату, оставив на столе лишь единственный, небрежно оторванный лист стенограммы.

Камминг повернулся к Ватсону.

— Мы закончили, доктор. Капитан Ридделл проводит вас к выходу.

— Я не тороплюсь, сэр, — ответил Ватсон, не отводя глаз от двери, через которую увезли Макдугалл.

Камминг, сделав шаг к выходу, бросил короткий, оценивающий взгляд:

— Вы идёте?

— Позже, — ответил Ватсон.

Камминг, не сказав больше ни слова, вышел следом за Ридделлом.

Доктор Ватсон остался один в комнате.

Помещение, только что наполненное ядовитой убежденностью Макдугалл, теперь казалось пустым и огромным. Ватсон ощущал не облегчение, а гнетущую, свинцовую тяжесть. Он чувствовал себя одновременно победителем и опозоренным.

Лампа мерцала, как будто сама сомневалась, стоит ли освещать эти стены дальше.

Он взял со стола одинокий лист, отпечатанный на машинке, где стояли последние слова Вирджинии Макдугалл. Он прочёл их вновь, и прошептал:

— Если бы ты хоть раз увидела, как страдала моя девочка... ты бы поняла, насколько ты ошибалась.

Он сжал бумагу так сильно, что та заскрипела, зашуршала, словно пыталась разорваться от напряжения его пальцев.

— Но ты права, — его голос стал хриплым, и он говорил сам с собой. — Ты права в одном: я знал, что мир несправедлив, но бездействовал. Я не видел этой тьмы, пока она не пришла за Лизи.

Моя порядочность        была просто        удобным бездействием.

— Но самое страшное, — произнёс он уже почти неслышно, — что кое-что в твоих словах было правдой. Правдой о мире, который мы создали, но не хотели замечать. И это... я не могу простить.

Он долго сидел неподвижно, пока лампа окончательно не погасла, оставляя его в сумраке, один на один со своим горем и сложной, невыносимой правдой. Глаза Ватсона были сухи, но в его душе, казалось, шел дождь. Он не оплакивал Макдугалл; он оплакивал ту часть своей жизни, которая верила в простоту добра и зла.

Глава 35.

Свободная

Замок Глен Элби больше не давил зловещей тайной — теперь он дышал опустошением.

Полицейские сновали по коридорам, и их шаги эхом ложились на пепел прежнего страха. Бывшая обитель мрачных секретов превратилась в место преступления, из которого будто выкачали весь воздух. Пансион был замурован тишиной.

Прощание с Кларой и Фионой было коротким и отточенным болью, как последнее движение скальпеля. Они стояли в старом, пустом классе, где когда-то зубрили латынь.

Клара, вечная аристократка, с трудом сдерживала эмоции. Она обняла Лизи крепко, сухо. — Я уверена, ты найдёшь свой путь, Лизи Ватсон, — прошептала она. — И он будет громким. Мне было честью стоять рядом с тобой.

Фиона, напротив, не стала сдерживаться. Она прижалась к Лизи, как загнанный волчонок. — Не забывай нас. И никогда не прощай их, — её голос был полон горячей, не остывшей злости. — Мы научились быть смелыми здесь. И мы останемся такими, потому что ты показала, как это делается.

Они обнимались молча, и слёзы облегчения смешивались со слезами грусти от расставания, словно горький и сладкий привкусы одной и той же истины. Эта дружба, выкованная в аду, была единственной чистой вещью, которую Лизи вынесла из Глен Элби.

Судьба Аннабель решилась в тот же день. Её нервное истощение было молчаливой, почти физической раной. Доктор Ватсон, осмотрев её, заявил, что берёт на себя все расходы по её лечению и дальнейшую опеку.

ПОЗЖЕ, В ОДНОЙ ИЗ ПУСТЫХ комнат замка, Лизи наконец встретилась с отцом.

— Лизи... моя дорогая Лизи, — его голос дрогнул. Он обнял её. — Прости меня. Прости, что не защитил тебя вовремя.

— Папа, — её голос звучал тихо, но в нём отлилась новая, стальная твёрдость. — Ты больше не можешь решать за меня. Мой путь... он теперь моя совесть.

Доктор Ватсон отстранился, глядя на неё с удивлением. Он увидел не упрямство подростка, а нерушимую границу, проведенную взрослым человеком. Это было поражение, но поражение, которым он мог гордиться.

Он опустил руки.

— Я знаю, Лиз. Ты... ты стала сильной. И я... я горжусь тобой. — Он посмотрел на её забинтованные запястья, затем в глаза. — Ты не просто выжила. Ты выиграла. И я обещаю: я буду рядом, но больше не впереди. Я буду твоим союзником.

В этот момент она почувствовала, что её тело, которое ещё вчера было сковано страхом, начало медленно, почти незаметно распрямляться. Впервые она стояла рядом с отцом как равный, а не как хрупкая ценность, которую нужно охранять.

Прошло пол года. Жизнь, внешне, вернулась к привычному ритму метронома, но для Лизи Ватсон она уже никогда не будет прежней. Тени прошлого стали частью её самой, изменив её необратимо, как глубокая, но чистая гравюра.

Сидя у окна своего кабинета, Лизи писала в дневнике. Её почерк из неуверенного, детского стал чётким, с сильным нажимом, который требовал правды.

Приходили письма. От Клары — из новой, более престижной школы, но с намёком на скуку. От Фионы, оставшейся в Шотландии, пришло короткое письмо со строчками, которые Лизи часто перечитывала: «Иногда боль становится компасом. Главное — не выбросить его, а научиться им пользоваться, даже если он ведёт не туда, куда хочется».

Аннабель медленно поправлялась в санатории на побережье, который оплачивал отец Лизи.

Лизи не чувствовала себя ни героиней, ни жертвой. Было спокойствие, пришедшее с принятием собственного ущерба.

Глен Элби был моим крещением, — думала она. — Они сломали меня, но и выковали заново, как слишком податливый металл, который прошёл через огонь.

Однажды утром на столе лежало письмо с официальным гербом. Приглашение на стажировку в юридическую клинику, занимающуюся делами несовершеннолетних.

Это был её выбор. Стать голосом, возведённым из тишины тех, кто был его лишён.

В тот день, когда она дописывала последние строки в своём дневнике, за окном шёл лёгкий лондонский туман. Раньше над её именем было написано: «Елизавета Ватсон, воспитанница пансиона Сент-Агата».

Осторожно, но твёрдо, Лизи провела линию через слово «воспитанница».

Она долго смотрела на пустое место на бумаге, словно взвешивая целую новую жизнь на кончике пера.

Под ним, новым, чётким почерком, она написала всего одно слово, ставшее её новой идентичностью, её неоспоримым кредо:

Свободная.

Ветер легонько трепал ей волосы, когда Лизи выходила из дома. Медальон матери чуть звенел на цепочке, отражая утренний свет — теперь не просто реликвия, а знак совести и неразрывной, выкованной связи с прошлым, которое стало частью её силы. Она чувствовала физическую лёгкость — с неё будто спали многомесячные невидимые оковы.

Она думала не о кирпичных стенах Лондона, а о тяжёлом, каменном своде, который держал её в плену. Чтобы начать новую жизнь, нужно было запечатать дверь в старую — навсегда, без права на возвращения, даже в воспоминаниях.

Лизи не оглянулась. За спиной, в тишине, не закрылась дверь — она просто перестала существовать для неё. Её шаг был почти неслышным, но внутри него бился ритм, более громкий, чем любой крик, который она издавала когда-либо. Она не просто шла; она двигалась с целеустремлённостью заряженной пружины.

Туман окутывал улицы, мягкий и густой. Он больше не казался зловещим. Он был холстом, на котором ещё не проступили контуры её будущего.

Лизи сделала шаг. Потом ещё один. Не в прошлое. Вперёд — в жизнь, которую она создала собственным выбором.

Don't miss out!

Visit the website below and you can sign up to receive emails whenever Aliaksandr Zakharau publishes a new book. There's no charge and no obligation.

https://books2read.com/r/B-A-ISFLE-SIZCH

Connecting independent readers to independent writers.

About the Author

Alexander Vladimirovich Zakharov is an author working at the crossroads of genres: from historicaladventure novel with elements of psychological drama to short stories and novellas. His prose, created in forced emigration, is a study of the detailed disclosure of the human soul: fear, choice, intuition, maturation and freedom. For a long time he wrote 'on the desk', experimenting with different styles - from vintage elegance to laconic modernism.

The historical context in his books serves not as a setting but as a living environment where feelings are heightened and destinies intersect on the verge of a great turning point. The author combines the precision of the epoch with a multi-layered intrigue: the plot is built as a system, where each plot point is echoed in an unexpected denouement, and details acquire significance at the most necessary moment.

His prose is imbued with subtle psychology and sensuality. He is not afraid to experiment with styles, from vintage elegance to laconic modernity. He writes for those who appreciate not only atmosphere and dense, multi-layered narrative, but also the author's handwriting, which constantly changes from book to book.

Read more at https://www.litres.ru/author/ 33436012/.

About the Publisher